пауки

я стою перед зеркалом и понимаю, что палитра ярких цветов на моём лице стала такой же тусклой, как и душа. когда-то фиолетовые длинные волосы спадают мне на глаза и щеки. мне противно смотреть на себя: я сильно исхудал; скулы впалые, ведь аппетита не было совершенно, и если я и хотел что-то съесть, то это было раза два в месяц, если не меньше. хочется изуродовать своё тело ещё больше. я достаю сигарету и зажигаю её, выкуривая и ставя себе ожоги на шее и предплечьях. делаю я так не первый раз: селфхарм в какой-то степени успокаивает и становится моей привычкой. я кусаю губы до крови после закончившейся сигареты, ибо сжимать в зубах больше нечего, а они — идеальный вариант. кровь медленно стекает по подбородку, и я думаю, что выгляжу разбито в прямом смысле. я захожу в ванну и отмываю от себя весь этот ужас. после тяжёлого дня заставить себя сходить туда было так трудно и тяжело, но я смог помыться. я иду в комнату и смотрю на незаконченную картину в своей спальне. красивые черты твоего лица выведены на белом полотне болью и любовью одновременно. ты ощущаешься как солнце для моей луны, хоть мы и общаемся слишком мало, ведь стараться нет смысла, если я для тебя всего лишь знакомый. бессонница въелась в меня. время пол второго ночи. ко мне в мою тухлую квартирку звонят и я, без раздумий, открываю дверь, а там ты. я не знал, откуда ты взял мой адрес и кто тебе его дал, зачем ты пришел так поздно с каким-то пакетом в руках. — бомгю, ты посмотрел на меня слишком нежно (я просто надеюсь, что мне не показалось), — извини, что я так поздно. ты поднял пакет и дал мне его в руки. я пропустил тебя в квартиру и пронёс кулёк на кухню, не посмотрев, что там лежит. я удивлённо глянул на тебя и заметил твои осветлённые и выжженные волосы. вопросов в моей голове возникло кучу и я никак не мог сформулировать хотя бы один из них, потому что ты подошёл ко мне, и — почему ты перестал красить волосы? заправил за ухо мою выцветшую длинную прядь. по моему животу медленно расползались пауки горечи и тоски. они пробрались в самое сердце: в каждую клетку моего сознания и каждую вену в моём измотанном теле. отвечать на этот вопрос не хотелось не потому, что это личное, а потому, что я не хотел разочаровать тебя. я молчал и увяз в своих путающихся, как паутина, мыслях. ответа ты ждал долго. восемь паучьих лап, что умножены в несколько раз, скребли мне всё тело и каждую его часть. я был на грани и казалось, что скоро я закончусь на месте. — что-то случилось? этот вопрос заставил моих пауков замереть на секунду. раньше я никогда не думал, что обо мне кто-то беспокоится. не хотел думать и верить в это и повода, впрочем, не было. сейчас же ты спрашиваешь это с нечитаемым взглядом в глазах: будто бы тоска и волнение смешались воедино на твоём прекрасном лице. я посмотрел на белый пакет, одиноко лежащий на кухне, а потом — хён, покрась меня. мои уши красные. впервые за долгое время моя кожа начинает приобретать хоть какие-то цвета. ты подрываешься с места ведёшь меня за руку на кухню, ищешь глазами кулёк и достаёшь оттуда фиолетовую и синюю краски. — тогда ты тоже должен будешь меня покрасить. мы идём в ванную комнату к зеркалу. из карманов ты достаёшь полиэтиленовые перчатки и усаживаешь меня на стульчик перед раковиной. у меня в этот момент не получается думать. все мысли запутались огромной белой паутиной. я начал ненавидеть пауков в своей душе, потому что они начинали бегать так быстро, когда ты прикасался к моим волосам своими руками, что я думал, что они скоро выпрыгнут и разбегутся по всей квартире. моя голова вся в краске и тогда ты садишься на тот стул и отдаёшь мне чистые перчатки. я начинаю перебирать твои волосы без них — сказал, что они мне не нужны и я не боюсь испачкать свои руки. твои волосы намного мягче, чем я представлял себе. честно, я даже не думал, что когда-нибудь прикоснусь к тебе. я мельком смотрел в зеркало, видя, как тепло ты улыбаешься и витаешь в своих мыслях. в моём животе снова пауки начали рыться и тогда я опомнился. я выдавил краску на руки и начал постепенно красить, боясь, что могу сделать больно тебе, ёнджун. ты почему-то молчать не хотел. твои пухлые, красивые губы выговаривали слова совсем тихо, может быть, даже шёпотом. ты рассказывал, как прошёл сегодняшний день, но запомнил я только — я так о тебе беспокоился. ни слуху, ни духу в последнее время. я спрашивал о тебе даже у тэхёна. он сказал, что ты из дома последний месяц не выходишь совсем. это. я на секунду замер. поверить не мог в твои слова. мне хотелось проклясть чёртового тэхёна, который болтает слишком много. я просто надеюсь, что он не сказал лишнего тебе, хён. — все хорошо, ёнджун-хён. я всего лишь болею. — оно и видно, гю-я. у тебя такие глаза, — ты повернулся ко мне и заглянул почти что в душу, — печальные. я не знал, что отвечать на это. мой взгляд опустился и я совсем приуныл. — что мне сделать, чтобы ты расцвёл заново? вопрос застал меня врасплох. к великому моему счастью зазвонил таймер: это значит, что пора смывать краску на моей голове. я быстро закончил с твоими волосами и мы пошли в душ, чтобы отмывать фиолетовый цвет с меня. ты намочил мне волосы. пока я сидел, мое тело покрывалось мурашками от твоих прикосновений к моей горящей коже. ты отмывал краску и с головы, и с лица, которое тоже чуточку испачкалось в фиолетовом цвете. я постоянно слышал, как ты спрашивал, не горячая ли вода и не больно ли мне — это грело меня изнутри. к тому времени подоспел и твой таймер.

.

в ванной комнате было слишком маленькое зеркало, поэтому мы пошли в мою комнату, потому что там есть оно побольше но я не убрал картину. как я мог забыть об этом, я не понимал. я всегда убирал её в самое дальнее место и доставал только тогда, когда тоска съедала меня настолько сильно, что было невыносимо видеть лишь белый потолок, лёжа в кровати. а ты смотришь удивлённо на неё и спрашиваешь: «это я?», в то время как моё тело едят пауки, смущённые поведением твоим. я боюсь поднять голову. ты всё ещё держишь меня за руку. — так что мне нужно сделать, чтобы ты расцвёл? — ты повернулся ко мне и поправил мои уже фиолетовые яркие волосы. в моей голове совершенно нет ответа на этот вопрос. но я знаю, что хочу сделать. мне так стыдно об этом думать. хочется упасть на пол и закрыть глаза и уши руками, только бы исчезнуть. пауки снова сжирают меня изнутри. я поддаюсь вперёд. касание выходит слишком невинным и нежным, но сердце бьётся так, будто я только что совершил что-то непоправимое; что-то слишком безнадёжное и жалкое. в темноте я не могу разглядеть твоего выражения лица: кажется, ты сейчас уйдешь и оставишь меня одного на съедение паукам в душе. я растерян. но — бомгю, — ты берёшь моё краснючее лицо в свои руки, и, кажется, улыбаешься, — а когда художники влюбляются, они рисуют? — да, пауки разбегаются, — рисуют. — ты знал, что музыканты тоже? ты приближаешься. ты становишься слишком близко. на замену паукам прилетают бабочки. — что тоже? — пишут песни, когда влюбляются, — твои губы практически сливаются с моими и мы переходим на шёпот. — а ты… — да.

в ту ночь я расцвёл так, будто самый большой и яркий цветок в мире. в ту ночь я расцвёл эмоциями на лице и красками на холсте.

я закончил картину.