Визит

Проведя последний вечер в одиночестве, Соня лишь сильнее убедилась в том, что не хочет возвращаться домой. Казалось, что время пролетело со скоростью света и его было катастрофически мало. Но в сумке лежит билет на самолет, а до вылета каких-то пять часов. С осознанием всего пришла улыбка, а голову посетила мысль, которую раньше Миронова себе никогда бы не позволила: «Если он попросит — я останусь». Сердце разрывалось между «хочу» и «нужно», но придётся идти по уже выбранному пути. И этот путь заставлял Соню чувствовать себя паршиво, словно она делает то, чего не должна. А ведь её просили…

•

Она просто не могла последний день сидеть в номере и ждать, когда всё закончится. Путь на метро и Соня вновь на Охте. Глаза ищут на карте, а ноги сами ведут к месту, где почти всё началось. На улице два часа дня и много людей, поэтому находиться напротив клуба совсем не страшно. — Неплохое место, — раздался рядом голос. — Бывали там? Вздрогнув, Соня обернулась и увидела темноволосую девушку в очках, защищающих от солнца. — Нет. — Ах, ну да. Только мимо пробегали, — улыбнулась она, снимая очки. — Кажется, я где-то вас видела. — Соня смутно помнила её лицо и предположила единственное, что пришло в голову: — Вы от Джокера? — Сейчас нет. В душе неожиданно неприятно кольнуло, и Миронова спросила прежде, чем осознала: — Вы его девушка? Та ухмыльнулась. — Скорее друг из недалёкого прошлого. И я хотела бы с вами поговорить. — О чём? — О Саше, конечно же. От девушки веяло спокойствием и легкостью, и Соня невольно расслабилась. — Знаете, София, я не так долго с ним знакома, но достаточно неплохо знаю. Несмотря на… род деятельности, Саша мальчик хороший. Надёжный, ответственный, вспыльчивый порой, но отходчивый, всегда знает, что нужно делать. Плюсов у него много, хотя большинство он будет упорно отрицать. И всё же есть в нём черта, которая рано или поздно сыграет злую шутку: порой он… слишком сильно верит в людей. И даёт слишком много шансов тем, кто его предал. До последнего будет верить тем, кто для него важен. Для них-то это хорошо, а вот он только страдает. Каждое слово отдавалось в груди чем-то похожим на любовь и болью, словно она одна из тех, кто собирается своим отъездом его предать. Соня тяжело вздохнула, слыша печаль и горечь в голосе собеседницы, представившейся другом. — Он вам очень дорог. — Да. Поэтому я хочу попросить вас кое о чём. Не разбивайте ему сердце. Каким бы стальным Саша ни казался, сердце у него хрупкое. Знаю, потому что сама приложила руку к одной из трещин. Так что… не сомневайтесь. — Что? — Я знаю, что Саша вам нравится, — хмыкнула девушка, переведя взгляд на Соню, и та ощутила, как краснеют щеки. — Если перед вами проявляется хорошая сторона Джокера, он просто не может не понравиться. А если потом вылезет плохая — вас она не коснётся. — А к какой стороне относится ложь? Нет, я не осуждаю, просто… — Ложь во благо ещё никто не отменял. В любом случае, если вы будете вместе, Саша никому и ничему не позволит вам навредить. И врать не станет. Так что не сомневайтесь в нём и не разбивайте ему сердце. — А вы сомневались? — Никогда. — Тогда почему не вместе? — Потому что выбор в его пользу сделал бы ему только хуже.

•

Глядя на отражение в зеркале, Соня вздохнула и отвернулась, не желая видеть осуждение в собственных глазах. Когда в дверь постучали, Миронова уже надела пальто и открыла. Джокер выглядел спокойным и собранным, слабо улыбнулся, поправляя заклёпку на перчатке. — Уже готова? Кивнув, она впустила его в номер. — Со всеми делами разобрался? — Почти. — Александр вздохнул, прислоняясь спиной к стене. Вчера он полностью ушёл в работу и дал о себе знать лишь вечером, извинившись и сказав, что обязательно отвезёт её в аэропорт на следующий день. Похоже, Джокер почти или даже совсем не спал — едва прикрыв глаза, расслабился и пошатнулся. Соне очень хотелось провести с ним последние несколько часов в Питере, но гонять его по городу — нет. — Слушай, — начала она, поддерживая под локоть, — тебе же совсем не обязательно до самолёта меня провожать. — Не лишай меня удовольствия хотя бы убедиться, что ты не потеряешься по дороге в аэропорт, — попросил Джокер, а Соня подумала, скольких удовольствий лишает сама себя. — Или видеть меня не хочешь? — Глупости не говори. Его хотелось видеть, слышать, чувствовать. Его просто хотелось. — Я же вижу, как ты устал. Полезнее было бы поспать. От его улыбки закружилась голова, а пальцы лишь крепче сжали локоть. Его захотелось поцеловать, но это было бы уместнее, если бы Соня улетала на пару дней, а не на… Возможно, навсегда. Но всё в их отношениях и так было слишком сложно — захватывающие и нежные, заставляющие сердце биться чаще, но слишком короткие, чтобы успеть насладиться. Порой Соня ненавидела тот день, когда решила приехать в Питер и позволить себе втянуться в эту авантюру, потому что… Она ведь не хотела отношений. Ни с кем и никогда. А сейчас просто не могла. Не в чужом городе, не с человеком, которого может больше никогда не увидеть. И всё же она не жалела. Потому что лучше Александра не знала никого. — Согласен, — кивнул он, — но во-первых, я обещал, что отвезу тебя, а во-вторых, — Джокер хитро улыбнулся и взял её сумку, — без тебя спится так себе. Слова, отмеченные как комплимент за пределами мечтаний, вогнали в краску похлеще, чем всё, что за этот месяц произошло. И Соня опять пожалела. Но уже непонятно о чём: о приезде или отлёте. И чёрт бы побрал эту чересчур обаятельную улыбку. Вечерний Питер был красив как-то особенно: в своих фонарях, свете фар и людях, медленно бредущих домой после тяжёлого рабочего дня. Соня глядела в окно, боясь повернуть голову, потому что знала — он смотрит. Чувствовала, что одно лишь пересечение взглядов сейчас может перечеркнуть её решение. — И чего ты грустишь? — устало бросил Джокер, перестраиваясь. — Домой же возвращаешься. — Думаю, как быстро мать Маши сживёт меня со свету, — соврала Соня, растягивая слова. Она ни за что в жизни не скажет, что не хочет уезжать из-за него, будто это что-то неправильное. — И насколько вообще всё там изменится. Наконец, набравшись смелости, обернулась. Александр внимательно следил за дорогой, чуть наклонив голову. Соня не знала, о чём он думает, но очень надеялась, что прямо сейчас развернётся и повезёт её обратно. Приведёт к себе, сожжёт билет на самолёт и останется рядом навсегда. Надеялась так же сильно, как и боялась. Но всё это осталось лишь в мыслях, потому что Джокер держал курс на аэропорт. — Ты всегда можешь вернуться, — чуть тише обычного ответил он, хмыкнув. — Да и перспектив здесь побольше, чем у вас. Соня улыбнулась и честно сказала: — Я подумаю над этим. И всё же, едва ложь прозвучала, Миронова задумалась над ней всерьёз. Маша — единственный ребёнок в семье, за которого мать шкуру не спустит, но проклинать будет до конца своих дней, и только Богу известно, что ещё на уме у этой женщины. Вторая же причина для беспокойства — Вадим, который забрасывал Соню звонками и СМС, пока не оказался в чёрном списке. Если в Питере хоть на какое-то время удалось от него отвязаться, в Перми продолжит доставать. Телефон лежал сумке, которую Соня держала на коленях. Соблазн написать всем, что не прилетит, был очень велик. И к чёрту работу со всеми последствиями такого увольнения. Родители не сразу, по поймут, а до остальных никакого дела нет. Но это слишком необдуманно, слишком неправильно. Соня быстро набрала сообщение, чтобы не передумать: «Самолет приземлится в четвёртом часу». И бросила мобильный обратно в сумку. — Всё нормально? — Движения её слишком резкие, и Джокер это заметил. — Да, просто уточнила время прилёта. Он, кажется, не поверил.

***

Они вошли в здании аэропорта, когда на часах было почти половина девятого. Почти тихо, многие люди читали или, уставившись в гаджеты, убивали время за играми. Иногда раздавались голоса и объявление рейсов, в остальном спокойная обстановка. Остановившись, Соня с грустью вздохнула и протянула руку к сумке, но Джокер не позвонил её забрать. — Ты же не останешься до самого вылета? — удивилась Миронова. — Вообще-то останусь. — Комолов хмыкнул и подтолкнул её вперед, задержав руку на талии. С его стороны было бы слишком глупо уехать прямо сейчас, когда Соня всё ещё в Питере, потому он собирался использовать всё оставшееся у них время. Сама же Миронова стала упираться, хоть и вяло. — Слушай, мне правда очень приятно, что ты так обо мне заботишься, но я не хочу, чтобы с тобой из-за усталости по дороге что-то случилось. Джокер едва сдержал зевок, чтобы не выдать себя. Он и правда не спал больше полутора суток, чтобы быстрее разобраться со всеми делами и дать себе возможность увидеть Соню в ещё один раз. Возможно, позже это действительно ему аукнется, но после почти двух лет с голосом в голове он готов практически к любым проблемам со сном. Но не к тому, чтобы не попрощаться. — Мне тоже приятна твоя забота, но я справлюсь, — с уверенностью в голосе ответил Александр. — Да и как тебя теперь одну оставлять. Как только они присели в самой свободной части зала, Джокер стал осторожно вглядываться в лица. На данный момент ему была важна безопасность Сони, поэтому посчитал необходимым убедиться, что в зале нет ни тех, кто может преследовать его, ни злосчастного Вадима, едва ли не следующего за Мироновой по пятам. На первый взгляд он ничего не заметил, в их сторону даже не оборачивались, но опыт подсказывал, что бдительность терять нельзя. И вся его сосредоточенность пошла коту под хвост, когда щеки мягко коснулись губы Сони. — Задумчивый ты какой-то, — вздохнула она, — даже на имя не отзываешься. Внутри что-то взорвалось. Ему захотелось взять её за руку, сорваться с места и увезти отсюда подальше, лишь бы никуда не улетела. Желание вполне объяснимое, но активирующее неприязнь к самому себе. Соня приняла решение, и он не имеет никакого права что-то решать за неё, как делал уже множество раз. Достаточно. — Ищу знакомые лица. — Джокер пожал плечами, улыбаясь. — Что-то случилось? Посмотрев в сторону, Миронова качнула головой, указывая на кафе. — Не знаю, что там за кофе, но вторую чашку я тебе так и не купила. — Оставим на потом. Вдруг вернёшься лет через десять. «И если я жив буду», — мысленно добавил. А время неумолимо приближалось к посадке. Прижавшись к его плечу, Соня закрыла глаза и вздохнула. Джокер не знал, о чем она думает, но очень хотел верить, что о его последних словах. И, на прощание оставляя поцелуй на губах, надеялся, что он не последний.