Under the willow

В первый раз Ренгоку был в шоке. Он отшатнулся от Третьей Высшей, закрывая рот рукой, пятясь и таращась на тянущегося за ним демона, как на чудовище. Коим тот и являлся, к слову. Он ел людей, убивал их, убивал истребителей, которые были товарищами Ренгоку вне зависимости от того, знал ли он их лично, встречался ли с ними когда-нибудь, жил ли с ними в одну эпоху. Он прицепился к Столпу Пламени, как полевой репейник, требуя к себе внимания, требуя сражений, требуя, чтобы упрямый истребитель отбросил человеческие глупости и стал демоном, чтобы они могли сражаться вечно. Аказа был чудовищем, а Ренгоку только что его целовал. Да, не он это начал, не он подался вперёд, когда после очередного боевого пируэта они оба замерли, тяжело, но довольно дыша. Однако это он ответил. Во второй раз Ренгоку стало страшно. Он же поклялся себе, что такого больше не повторится! Почему тогда он снова обнаружил себя в плену жаркого поцелуя? Пальцы стискивают бока, твёрдые рёбра под тонкой тканью дурацкого жилета. Так и тянет поднять ладони вверх, очертить ими все изгибы. Пришлось резко себя одёрнуть и отпрянуть назад, как в прошлый раз. Как в прошлый раз выставить перед собой катану, чтобы хитро улыбающийся демон не приблизился больше ни на шаг. Это повторялось с незавидной частотой. Они сражались. Сражались до тех пор, пока Аказа не загонял Ренгоку до изнеможения или в какой-нибудь закуток лесной глуши. А затем они целовались, и каждый раз эмоции Ренгоку вспыхивали всё новыми и новыми красками: ужасом, стыдом, сожалением, гневом, порицанием и нескончаемым потоком самокопаний. Но почему-то не отвращением. Никогда — отвращением. Напротив, в тот самый жуткий момент, становившийся раз от раза всё длиннее, Ренгоку был почти готов раствориться в наслаждении, которое дарили ему неожиданно мягкие губы. Ласковые покусывания кружили голову. Горячий язык слизывал слова, не успевавшие зародиться в мыслях. И Кёджуро закрывал глаза, выдыхая тихий стон, в котором переплетались искушающее удовольствие и болезненное понимание, что так нельзя. Кёджуро закрывал глаза, чтобы дать себе провести в запретном блаженстве ещё несколько секунд, после чего всегда отстранялся. Отталкивал. Отшатывался. Лишь однажды не стал. Тёмно-синие пальцы смяли ткань форменного пиджака и несмело задержались на подходе к пуговицам. Так далеко он ещё не забирался. Когда Аказа чуть подался назад, прохлада лесного воздуха прильнула к влажным губам Ренгоку, но горячее дыхание демона сразу же их согрело. С такого расстояния вычерченные в глазах кандзи казались смазанным чернильным пятном, тонущим в ядовитом пламени солнца, невозможного для Луны. Невозможного среди лепестков канхидзакуры, которую так напоминали эти густые ресницы насыщенного розового цвета. Невозможного меж глубокой синевы рек, что протянулись от линии волос к нижнему краю челюсти. Ренгоку замер, беззастенчиво любуясь, зная, что может простоять так хоть всю ночь — демон не сбежит, не оставит его добровольно. Почему этот демон выглядел, как самое настоящее произведение искусства? — Кёджуро?.. И почему его голос действовал на него с той же силой, с какой оживающие земные недра сотрясали материки и острова? Мелко дрожа, Кёджуро впервые подался навстречу сам. Приглашение, которое не нуждалось в пояснении. Единственное среди многих согласие, которое Аказа всё-таки получил. Где-то в траве, в слабых лучах льющегося на крошечную лесную полянку лунного света, сияла брошенная катана. Под гигантской ивой, за завесой низко тянущихся зелёных ветвей, Кёджуро хватался за растрескавшуюся кору, гнулся к обхватывающему его сзади демону, и жалел только о том, что между ним и упирающейся в него твёрдостью по-прежнему оставались несколько слоёв одежды. Ему было нестерпимо мало ладони, уверенно двигающейся по его члену. — Мало? — раздался над ухом бархатистый голос, насмешливо переспрашивая то, что, кажется, всё-таки было произнесено вслух. Кёджуро затаил дыхание, когда Аказа накрыл сочащуюся головку большим пальцем и на несколько мгновений остановился, лишь немного водя по чувствительной коже, размазывая выступившие капли. Обезумевшее сердце уже давно забыло, что его место в груди, а не где-то в горле, но все слова и без того потерялись по пути наружу, когда демон вдруг прикусил краешек уха, оттягивая на себя, и резко прокатил сложенные в кольцо пальцы вниз по члену. До самого основания. Вырывая из Кёджуро сладостный стон удовлетворения, которое быстро перетекло в растущее напряжение. Бляшка ремня, болтающегося на расстёгнутых брюках, совсем раззвенелась под набирающими темп движениями руки. Другой, Аказа нырнул под растрёпанную рубашку, лишившуюся нижних пуговиц, и заскользил ладонью по крепким мышцам живота, теснее привлекая Кёджуро к себе. — Не сдерживайся, — его мурлыкающие интонации были насквозь пронизаны чем-то звериным. — Уверен, тебя ещё не на один раз хватит. Кожу шеи жгуче саднило от впивающихся поцелуев. — Ты же хочешь поскорее ощутить, — голос демона зазвучал ниже, — меня внутри? Всего несколько слов — и распалённое предвкушением тело остро откликнулось волнами мурашек. И не только. — Мой Кёджуро, вот так, да, — ласково приговаривал Аказа, собирая в свою ладонь выстрелившее семя и притираясь пахом к Ренгоку, обещая скорое продолжение. Он плохо помнил, как избавился от штанов, и на краю опьянённого сознания надеялся, что демон не разорвал их в клочья. Впрочем, уже очень скоро, чувствуя сквозь ткань пиджака грубый ствол ивы и одной ногой обнимая талию демона, он и думать забыл о такой мелочи, как сохранность одежды. Внутри него скользили покрытые его же спермой пальцы, раскрывая, терпеливо сглаживая напряжение мышц и вынуждая прерывисто ахать при каждом сгибе, который всегда оказывался неожиданным. Всякий раз Кёджуро вздрагивал и выгибался в пояснице, сильнее впечатываясь лопатками в дерево позади себя. Всякий раз его ладонь сильнее обхватывала два прижатых друг к другу органа, что выбивало стон уже из Аказы. Демон неизменно отпускал какой-нибудь комплимент, не отрываясь от своего занятия, а Кёджуро не мог оторваться от вида украшенного полосами члена, который даже потемневшим от возбуждения был на тон светлее его собственного. Стоило подумать о том, как он ведёт кончиком языка по этим полосам, рот наполнялся слюной. Стоило представить, как эти полосы исчезают внутри него, воздух переставал достигать лёгких. И наверное Кёджуро бы так и задохнулся, бесславно погибнув самой нелепой смертью, но вот Аказа перехватил его и приподнял над собой так ловко и легко, словно Кёджуро был не тяжелее корзины с персиками, и пришлось сделать вдох. Да такой глубокий, что от переизбытка кислорода в глазах замельтешило. Аказа устроил его на себе, вжимая всем своим весом в дерево и аккуратно разводя ягодицы. Затем последовало влажное прикосновение и неторопливое, но настойчивое давление. Зажмурившись, Кёджуро обвил демона руками и прислонился к его лбу своим. Каждый удар сердца бросал его из одной крайности в другую: от желания большего всего к сомнениям в собственных силах. В одно мгновение его тело было в шаге от того, чтобы жадно задвигаться навстречу; в другое он замирал в ожидании неминуемой боли. Однако вместо боли был лишь дискомфорт, была непривычность и рождённая ими неуверенность. Всё это испарилось в одночасье, когда распирающее чувство заполнило его собой до таких пределов, о существовании которых Кёджуро прежде и не подозревал. — Так хорошо меня принял, — проурчал Аказа полушёпотом, чуть покачиваясь из стороны в сторону и наблюдая за тем, как сладостные муки меняют лицо любовника. — Видишь, Кё, мы созданы друг для друга. Первая промелькнувшая мысль — чтобы не молол чепуху — потонула во тьме сознания. Во тьме под разлапистой ивой. Во тьме ночного леса. Эта тьма останется единственным свидетелем их близости и всех оброненных в пылу страсти слов. Поэтому пусть звучат. Вымолвив немое «Да», Кёджуро утянул Аказу в новый поцелуй, который не оставит на губах демона ни припухлости, ни красных отметин. Как несправедливо. Как обидно. С Аказы сходило всё, всё на нём заживало. Кёджуро ничего не мог ему сделать — ни клинком ничирин, ни опаляющей страстью. В то время как этот несносный демон каждой их встречей оставлял на нём всё новые и новые следы. И, увы, большинство из них совсем не походили на раны. Они были невидимыми, но от того не менее глубокими. Аказа был глубоко. Каждый взмах его бёдер достигал внутреннего пламени. Медленный и мерный темп раздразнивал. Череда ненасытных толчков разгоняла по венам струящийся пожар. Кёджуро не замечал ни окружающей прохлады, ни врезающихся в спину кривых изломов дерева. Только плавящиеся воедино тела. Только растворяющиеся на языках обрывки имён. Только хаотичные касания и жадные объятия. Солоноватость выступившей на коже испарины, которую Кёджуро в каком-то зверином порыве слизывал поперёк синих полос. Тонкие розовые брови в сосредоточенном изгибе. Завораживающая поволока в блестящих глазах напротив. Это было всё, что он видел, слышал и чувствовал. Это было всё, в чём он нуждался. Он думал, что Аказа ещё никогда не казался ему таким красивым, как сейчас, когда его лицо выражало неутолимый голод и одновременно с этим уязвимую искренность. Он думал, что гореть ему в аду теперь. Вместе с этим демоном. Он думал, что, наверное, не против. Аказа кончал в него долго, обильно, глухо рыча ему в шею, пока Кёджуро, обессиленно повиснув на его плечах, купался в волнах собственного оргазма и наслаждался теплом, искрящимся на кончиках пальцев и в онемевших от перенапряжения конечностях. Одевались они молча. Ренгоку с облегчением отметил, что штаны его были целы. Можно было незаметно заправить в них испорченную рубашку. — Я уж думал, ты никогда не созреешь, — Аказа обрёл привычную болтливость и беззаботный настрой, лишь когда покачивающиеся ивовые косы остались за их спинами. — Решил сделать себе подарок, — усмехнулся Ренгоку в ответ, чтобы этот демон не успел надумать себе ничего обнадёживающего. — Подарок? — переспросил тот рассеянно. — Да, на день рождения. — На чей? — На мой. — Когда? Ренгоку начал подозревать, что у Аказы не всё ладно с причинно-следственными связями. Наклонившись за катаной, Столп распрямился и оттянул ремень, чтобы вернуть оружие на своё законное место. — Сегодня. Ступор Третьей Высшей Луны длился недолго. — У меня есть подарок куда лучше! — подлетев к Ренгоку, он вцепился ему в плечи и умоляюще заглянул в его глаза. — Стань демоном, Кёджуро! Если ты станешь демоном, мы сможем заниматься любовью вечно! Любовью. Ну даёт! Тем не менее это было что-то новое. Ренгоку не сдержал улыбки и отрицательно покачал головой. — Всего хорошего понемножку, — миролюбиво ответил он, за запястья снимая с себя руки поникшего демона. Поникшего, но не отчаявшегося. — Знаешь, а ведь меня за двести лет столько раз ранили, что любой смертный бы давно уже умер! Так что дней рождений у меня на целый год накопилось! — оскалился Третья Высшая, подстраиваясь под шаг направившегося вглубь леса Ренгоку. — Подарки, как сегодняшний, меня вполне устроят! — Такие «дни рождения» не считаются, Аказа. — Эх, никакой у тебя фантазии, — посетовал тот. — Ладно, зануда, какой там следующий праздник у вас, у людей? Ренгоку какое-то время шёл молча, размышляя над тем, насколько сильно пожалеет о словах, которые уже через несколько мгновений заставили Аказу счастливо засиять: — В Киото пятнадцатого мая будет фестиваль мальвы.