Действо о сбежавших

Когда Кавех съезжает, то не может не радоваться мысли, что это один из лучших дней в жизни. Солнце яркое, коробки собраны и готовы к перевозке, лицо аль-Хайтама ничего не выражает, но по одной только линии рта можно сказать — недоволен. Кавех ликует, злорадно машет рукой на прощание и сбегает, обещает себе, что поблагодарит потом. В его новом доме места немного — на что хватило денег — но есть своя спальня, кухня и небольшой сад за домом — соответственно, всё для жизни. Стоя с коробкой в руках на пороге, Кавех глубоко вдыхает запах свободы (и пыли — чихает, но настроения это ни капли не умаляет). Мебель должны привести через пару часов, так что время на уборку ещё есть. Наконец-то, всё будет как надо. Как хочется ему. Кавех пробегается взглядом по комнате, запланированной под гостиную — солнечные лучи расчерчивают деревянные полы, кружат пыльный воздух. Кавех распахивает окна настежь и берёт в руки тряпку. В том углу поставит стол, а ближе к стене диван и пару кресел, чтобы Тигнари больше не жаловался на боль в спине, когда будет заходить на ужин. Рабочее место оборудовать негде, но во времена учёбы в Академии иногда и на полу работать приходилось — поправимо. Когда большая часть уборки-расстановки сделана — за окном уже глухая ночь. Кавех вешает последнюю картину на стену и пинает пустую коробку, вытирает с лица пот. Мотыльки уже вьются возле уличных фонарей, когда он решается на перерыв. Стиль делай раньше, потом спасибо скажешь не всегда играет на руку. Кавех падает на диван, закинув босые ноги на подлокотник и прикрывает глаза. Вокруг тихо — стрекочут кузнечики, трещит лампа под потолком. Никакого тебе шарканья шагов и тихих упрёков за беспорядок. Кавех переворачивается на бок, как будто мысли от этого утекут из головы подальше. Не утекают. Даже если глаза открыть — найти себя дома — никуда не денутся. Перевёрнутая коробка всё так же валяется на полу, рядом одиноко лежит рамка с фото. Кавех сползает на пол, подтянув находку поближе. После смерти матери он не забирал фотографии из дома, избегая того, что не мог подавить. Слишком многое оказалось заперто в опустевшем доме и за заколоченной дверью в памяти. Кавех подбирает под себя ноги, упираясь подбородком в колени. Рамка точно ему не принадлежит: на фотографии день выпускного Хайтама, зелёная форма Академии предательски режет глаз. Это было уже слишком давно, чтобы Кавех помнил посекундно, но фото — его не забудет. Лицо аль-Хайтама способно на улыбку, доказательство в руках. — Иди сюда! — Кричит Кавех через всю площадь. Вокруг слишком много людей — студенты, выпускники и профессора, гордые родители. На всех море цветов и громкие поздравления, обещания светлого будущего. Кавех, выпустившийся два года назад, высоко размахивает букетом сумерских роз над головой, — Хайтам! Аль-Хайтам старается держаться подальше от столпотворения. Его высокая фигура остаётся в тени дерева — в руках диплом, на лице острая необходимость уйти как можно скорее. При виде Кавеха он вздыхает так заметно, что несколько человек оборачиваются. — Что ты здесь забыл? — Блекло интересуется он, щурясь от яркого солнца. Учебная шапка косится на бок, примяв светлые волосы. Кавех сдвигает её на место и, несмотря на претензии, всучает букет. С их последней встречи Хайтам вытянулся почти на голову, стал как будто более замкнутым. Но даже если его оценки будут лучшими за всю историю Академии — другие обходят по широкой дуге странного умника. Кавех кладёт ладонь ему на плечо. Никто не пришёл поздравить Хайтама с выпуском. Ему слишком хорошо понятно это чувство. Сам себе Кавех напоминает — он тоже очень ждал этого дня. — Собираюсь устроить взрыв, — бросает он, улыбаясь, но не вызывает и доли реакции, — ладно, разве я мог не прийти? — Я тебя не просил, — аль-Хайтам поудобнее перехватывает букет, но пытаясь выражать недовольство с охапкой сладко пахнущих цветов, вызывает только колкое чувство удовольствия в груди. Кавех не отказывает себе в радости — тянет его за щёку — получает по рукам. Аль-Хайтам за год не только вытянулся, но и прилично повзрослел — черты лица стали острее, прошла подростковая угловатость, оставив после себя потрясающий рельеф мышц. Кавех с горечью подмечает — на одной только ширине груди Хайтама можно построить дом. Или гарем — несколько особенно смелых студенток поглядывают в их сторону. — Я всё равно здесь, — со смехом (громче необходимого) говорит Кавех, пытаясь побороть укол ревности. Брови аль-Хайтама немного приподнимаются — но это единственное, что позволяет прочитать его эмоции, — брось, давай хоть фото сделаем. На том самом фото Кавех улыбается ярко и беспечно (сразу после того, как заставил одну из тех девушек держать камеру), обнимает за плечи аль-Хайтама. В его руках букет и диплом, тонкие губы гнутся в усмешке. Это один из немногих моментов, которые они успели запечатлеть до того, как всё рухнуло. Кавех ставит рамку на полку в спальне — подумывает вернуть хозяину, но решает, что аль-Хайтам недостаточно сентиментален, чтобы думать о таких вещах — потому оставляет. И самую малость потому что по улыбающемуся лицу Хайтама тоже скучает. Но это мелочи.

~

С некоторых пор он начинает высыпаться. Проведя всего неделю в собственном доме, Кавех приноравливается вставать поздно — ближе к полудню, потому что никто не будит его нудным бурчанием над ухом или слишком громкими сборами. Собирая волосы в хвост, Кавех бредёт на кухню. Солнце давно уже встало, за окнами шум ожившего города. Отсюда до базара рукой подать, так что нет необходимости переживать о нехватке продуктов, но людей всегда слишком много. С непривычки Кавех цепляет коленом стул, шипит от боли. До утреннего кофе он мало что может различить, по опыту ориентируясь на расстановку в доме Хайтама. На кухне бумажная катастрофа — вчера он так и не закончил чертёж, который вот-вот нужно сдавать застройщику. Просто сдвинув большую часть ватманов вбок, Кавех ставит чайник на огонь и лезет в шкаф за кружкой. Прискорбно смотрит на полную раковину — есть и свои недостатки в жизни в одиночку. Единственная свободная кружка задвинута так далеко, чтобы на глаза не попадалась — Кавеху она портит настроение одним своим видом. Белую глину покрывают неровные завитки узоров, на ножке появился небольшой скол. Кавех наполняет её кофе и некоторое время не может отвести взгляд, рассматривая в мутном отражении своё лицо. Аль-Хайтам не любит вечеринки и делает всё возможное, чтобы избежать шумных сборищ. Поэтому Кавех ничего не планирует — убеждает себя, что один день может побыть лапушкой. Коробка с подарком перевязана тонкой зелёной ленточкой и стоит на его столе. Кавех сверлит её взглядом, не может решить стоит ли оно того. В последний раз, когда он что-то дарил Хайтаму всё свелось к удушающему монологу о финансовой грамотности. В этот раз — продумано до мелочей, но оттого не менее страшно. Время на душевные терзания заканчивается скрипом входной двери и лязгом ключей. Кавех высовывает голову в проём, чтобы провести небольшую разведку. В руках аль-Хайтама несколько бумажных пакетов, лицо снова недовольное. Краем сознания Кавех фиксирует ярко-красный след от ладони на оголённом плече — Сайно поздравлял. Он прикрывает дверь так тихо, что на секунду благодарит себя за предварительно хорошо смазанные петли — аль-Хайтам за дом платит, но мало заботится о комфорте — пока крыша и стены целы, на его взгляд всё нормально. В зеркале на противоположной стене Кавех видит своё отражение. Судорожно приглаживая волосы, пытается согнать со щёк лихорадочный румянец. Хуже, чем мучать себя ожиданием, пытаться заставить себя это прекратить, когда остаётся только последний маленький шажочек. Он не хочет думать, что выбрал лучшую из своих рубашек, сколько времени потратил на подбор подарка и насколько близко был к идее позаимствовать у кого-нибудь пудру, чтобы скрыть белизну лица. — Ты вернулся, — говорит Кавех, пытаясь улыбаться дрожащими губами — коробка с подарком в руках тянет к земле, прямо в бездну, лишь бы подальше отсюда. Аль-Хайтам очевидные вещи не комментирует, только смотрит так, что хочется швырнуть что-нибудь в его тупое лицо. Кавех на пробу взвешивает коробку, но глубоко вздыхает — обещал же. — Если у тебя там часы или ваза, — он кивает на свёртки, небрежно оставленные на полу у входа, — оставь себе. — Даже если так, — обиженно рыкает Кавех, стремительно теряя контроль над ситуацией. Каждый раз одно и тоже, — тебе это подарили, не будь таким чурбаном. — Мне это подарили, — повторяет Хайтам, опускаясь на диван, — могу распоряжаться как хочу. Что у тебя? Кавех убирает руки за спину, злобно сверкая глазами. Даже один день вытерпеть становится невыносимо сложно, когда он ведёт себя так. И всё же… Аль-Хайтам ушёл так рано утром, что Кавех ещё не ложился, когда хлопнула входная дверь и стало тихо, а вернулся только сейчас — далеко за полночь. Под потухшими глазами залегли глубокие тени, плечи напряжены. Наверняка целый день избегал подарков и пожеланий долголетия. Совесть глухо грызёт изнутри. — С днём рождения, — Кавех вздыхает, но подсаживается на диван, протягивая подарок — пальцы предательски дрожат. Ещё до того, как Хайтам откроет коробку, решает предупредить, — я сделал её сам. Так что не вздумай критиковать и обвинять меня в транжирстве. Просто скажи: нравится или нет. Светлая кружка в широкой ладони аль-Хайтама кажется мелковатой, из-за недостатка опыта в лепке узор получился малость неровным, но времени исправлять не было и перфекционизм Кавеха заставляет его чувствовать себя ужасно. — Она хорошая, — Хайтам кивает, не сводя изучающего взгляда с подарка — Кавех не может решить похвала это или нет. С другой стороны, даже «хорошая» из его злобного рта — уже комплимент, — я захватил вино: будем надеяться, что твои навыки гончара лучше, чем были в Академии. — Мои навыки всегда были хороши, — фыркает Кавех, откидываясь на спинку дивана, но, пока аль-Хайтам потрошит пакеты, не может унять нарастающее тепло. Глядя на чашку сейчас, Кавех чувствует только разочарование. Она перенесла столько ссор, во время которых билась посуда, месяцев, когда они оба были не в настроении, чтобы разговаривать друг с другом и даже придирчивость Хайтама ко всему, что его окружает. И вот она здесь — в его новом доме, где всего этого нет. Кавех залпом допивает кофе, наглотавшись гущи и идёт мыть посуду. Так больше не пойдёт.

~

Тем же вечером он решает нагрянуть к аль-Хайтаму с твердым намерением вернуть вещи. Но упирается только в закрытую дверь — свет не горит. Кавех топчется на месте, слишком растерянный от внезапно отхлынувшей решительности, чтобы просто вернуться. Вместо этого он спускается по улице вниз к таверне, крепко прижимая к боку сумку с рамкой и кружкой. Чувство растерянности не проходит ещё несколько бокалов вина спустя, когда его окликает знакомый голос. — Трудный день? — На стол рядом опускается кипа бумаг и полная бутылка, Фарузан подсаживается следом, блаженно вытянув ноги. — Не то слово, — Кавех салютует ей бокалом, обвиняюще поглядывая на сумку, безвинно лежащую рядом, — у вас тоже, профессор? Фарузан щурится, громко хлопает раскрытой ладонью по бумагам, как будто это решит хоть какие-то из проблем. — Академия отозвала финансирование на исследование руинных механизмов, — обиженно говорит она, — слишком опасно на взгляд этих снобов. Вот это, — Фарузан ещё раз сильно прикладывается рукой, — новая заявка по всем формулярам. Целый день потратила, приложила доклад о технике безопасности и даже подписи некоторых учёных, но не смогла найти аль-Хайтама, чтобы передать — у них в секретариате опять завал со стипендиямм. — Он всегда занят, — доверительно делится Кавех, подпирая щёку рукой, — а когда не занят, слишком поглощён своими книгами или осуждением окружающих. Раньше он был менее скуп на эмоции, — думается Кавех под рассказ Фарузан о пользе изучения механизмов, — раньше аль-Хайтам был менее категоричен по отношению к другим. В конце концов, он пустил его в свой дом, когда всё стало совсем плохо, а банковский счёт начал уходить в минус. У него не так много недостатков, которыми можно подцепить и это тоже в своём роде раздражает. Прожив бок о бок с ледышкой много месяцев, Кавех всё равно нашёл несколько способов вывести его из равновесия. И, пока Фарузан подливает вино в их бокалы, мысли уносятся всё дальше от темы разговора. У аль-Хайтама очень чувствительные уши — это касается и слуха, и самой ушной раковины. Порой он просыпался по ночам, если Кавех в другом конце дома во время бессонных бдений слишком громко ходил. Делал горячий чай, жалуясь на невозможность заснуть. И оставался сидеть до самого утра. А если коснуться мочки его уха — сразу же злился, уходил в комнату, если вообще не сбегал на улицу. И постоянно ворчал, постоянно просил быть потише. Сейчас ему наверное живётся лучше. Кроме прочего, аль-Хайтам, абсолютно не подкованный в ведении быта, многие проблемы решал за пару секунд усиленных размышлений (его лицо принимало такое сложное выражение, что отпугивало любого, кто с ним не знаком). Он знал, где на базаре предложат лучшую цену за продукты, кто сможет починить прорвавшуюся трубу почти за «спасибо» и удивительно быстро находил выход из любой ситуации. Но если на секунду прервать его во время раздумий — сразу же становился таким растерянным, как будто только вышел из транса. Кавех улыбается, чувствуя, как сдавливает грудь, а в горле становится солёный комок подступающих слёз. Он запивает его вином, проталкивая обратно в грудь и убеждает Фарузан, что всё с её исследованием будет хорошо. Это он может. — Вы же с аль-Хайтамом часто видитесь, — говорит она, а язык заплетается. Кавех готов поспорить, но угол обзора смещается, когда он чуть не теряет равновесие, — передай пожалуйста. Я пошла. Так в его руках остаётся ещё одна вещь, которую нужно отдать. Но раз уж попросили — ему всё равно по пути, так что одним больше, одним меньше. Делая короткие передышки каждые двадцать метров, Кавех добирается до нужной двери за подавляюще долгое время. На стук реакции нет, так что он огибает дом по периметру, заглядывая в тёмные провалы окон и возвращается к порогу. — Аль-Хайтам, я знаю, что ты дома! — Окрик вспугивает птиц, дремлющих на ветках, где-то на задворках поднимает лай собака. Ответа не следует, так что Кавех без сил усаживается на ступеньки, опустив тяжёлую голову на колени. Кажется, он ненадолго засыпает, но приходит в себя, когда чужая ладонь мягко треплет за плечо. Зелёные глаза аль-Хайтама, красиво обрамлённые тёмными ресницами, смотрят взволнованно, но Кавех готов себе верить — всё это мерещится. Его тянут за руку, поднимая с земли и горизонт покачивается рассветным маревом тумана. — Что случилось? — Аль-Хайтам выглядит до ужаса уставшим, его голос низкий, успокаивает бурю в голове, — Тебя снова выгнали? — Кто меня выгонит? Я сам себе хозяин, — Кавех усмехается, но радости отчего-то не чувствует. Рука аль-Хайтама крепко придерживает за локоть — горячая на фоне уличной прохлады, — нужно тебе кое-что сказать. Желудок делает резвый кульбит и Кавех цепляется за плечо аль-Хайтама, как за последний островок спокойствия. Соприкосновение с голой кожей проходится током по оголённым нервам, взбудораженным внезапным теплом. А дальше только сон: надёжные руки на его талии и спине, уберегающие от холода, успокаивающее бормотание на грани слышимого, тёплая постель. Кавех приходит в себя ещё более разбитым, чем засыпал. В его прежней комнате ничего не изменилось, только вещи исчезли со своих привычных мест. Если бы не это, мимолётная паника задушила бы на месте. Его одежда, аккуратно сложенная, лежит в изножье кровати. В доме стоит гробовая тишина. Кавех одевается быстро, не глядя подхватывает сумку и проскальзывает к выходу так, чтобы не скрипнула ни одна предательская половица. В гостиной останавливается как вкопанный. Аль-Хайтам дремлет на диване, подложив руки под голову. Его плащ небрежно скинут на подлокотник, книга упала на пол. Сколько же работал этот придурок, что так себя вымотал? Кавех тяжело сглатывает вязкую слюну, горло ужасно сушит. Он присаживается на корточки, вглядываясь в спокойное лицо. Ни хмурое, ни злое — спокойное, которое появляется только во сне. — Так бесишь, — шепотом произносит Кавех, касаясь всклоченных волос. Он всегда находил аль-Хайтама потрясающе красивым и с прошествием времени так и не смог убедить себя в обратном, — просто оставь меня уже в покое. Не могу выгнать тебя из мыслей. Напротив слов, действия всё портят. Кавех касается ладонью прохладной щеки, большим пальцем очерчивает скулу. От приливающей нежности хочется рыдать, от несправедливости — ещё больше. Он даже не хочет думать, как отреагирует аль-Хайтам, если сейчас проснётся и почему он вообще ещё не открыл глаза от такого наглого вторжения в своё личное пространство. Кавех уходит, загнав себя так глубоко в мысли, что едва не забывает запереть дверь. Всё, что он может себе позволить — укрыть Хайтама плащом — с него станется простыть.

~

Уже дома понимает — вещи так и не отдал. Мелкие детали режут глаз — в каждой капле спасительного одиночества мелькает аль-Хайтам. Кавех зарывается под одеяло, так и не переодевшись — прячет лицо в подушку, глотая слезы. Слишком много наваливается разом, чтобы пережить это с достоинством. На жалкую секунду между жизнью и желанием всё прекратить, он позволяет себе подумать о будущем. В конечном счёте понимает — на разбитом сердце и отсутствии цели ничего ещё не заканчивается. Рассеянно глядя в потолок воспалёнными глазами, всё не может решить, что делать дальше. Возвращаться — приговор хуже смерти — смотреть в лицо Хайтама не хочется совершенно, но и пытаться забыть не получится, если вот так оставить без точки. Отправить с посыльным как-то трусливо — всё равно, что принять поражение и сбежать. Хоть на коротенький миг хочется увидеть выражение лица аль-Хайтама, когда он всё поймет (только если сказать прямо), но эту идею Кавех отметает — не уверен, что наберётся сил пережить последствия. Так и засыпает — свернувшись калачиком и абсолютно растерянный. ~ Утром следующего дня, проспав больше суток, Кавех решает перестать себя жалеть. Так или иначе — продолжать изводить себя ожиданием глупо — у них с Хайтамом разные дороги, так что разойдутся они раньше или позже — не имеет значения. Укрепившись в этой мысли, Кавех завтракает, собирается и хватает сумку с вещами. К тому времени как выходит из дома решимости поубавляется, но разворачиваться уже поздно. В это время аль-Хайтам должен быть на работе — устраивать драматическую разборку в Академии не хочется, но просто отдать вещи не приравнивается к скандалу, так что Кавех бодреньким шагом (он старается) взбирается по улочкам к дому Даэны. — Господина аль-Хайтама нет не месте, — рапортует один из стражников на входе в кабинет главного мудреца, — сегодня взял отгул. Отгул и аль-Хайтам - слова в одном предложении умещающиеся с трудом, но судя по строгой уверенности, вряд ли его могли с кем-то перепутать. Кавех чувствует лёгкое облегчение от этой мысли и спускается на пару этажей ниже — в библиотеку. — Его не было сегодня, — говорит Хранитель, — я бы знал. Почти растерявшись, Кавех делает перерыв в поисках. Солнечный свет греет спину, ветер кружит облетающие листья — погода слишком хорошая для ссоры. Может и не такой хорошей идеей было всё это затевать — сама вселенная против. Кавех тяжело опускается на скамейку, вытянув ноги. Академия неприступной крепостью насмехается над ним одним своим видом. Думая об этом сейчас, Кавех понятия не имеет куда идти дальше. У аль-Хайтама не слишком много увлечений, так что, если дело не касается работы, остаётся только одно место. Но в доме оказывается пусто, Кавех удивлённо замирает возле двери. Он стучит ещё несколько раз, вселенная остаётся глуха к его отчаянным молитвам. — У него вроде не было командировок, — говорит Сайно, когда Кавех возвращается в Академию, чтобы найти его. Генерал Махаматра задумчиво трёт острый подбородок, — он странно вел себя последние дни, но я думаю, это из-за работы. Наверху никогда не бывает спокойно. Разбитый, Кавех возвращается домой. У него ещё куча времени, чтобы всё решить — не обязательно делать это именно сегодня, но почему-то становится вдвое обидно, когда даже эта часть его жизни не может пойти по плану. На ручке входной двери одиноко висит бумажный пакет. Кавех забирает его в дом, но приложенной записки не находит — внутри только остывшие блинчики со сливочным сыром и рассыпной чай в баночке. Пол уходит из-под ног, гравитация утягивает куда-то под землю, где артерии земли тихо напевают свою вечную песню. — Никогда бы не подумал, что ты умеешь готовить, — Кавех заглядывает за плечо Хайтама, на сковородке золотится тонкий блинчик, — выглядит неплохо. Аль-Хайтам бросает на него быстрый взгляд, продолжая своё благое дело. Кавех фыркает и возвращается за стол, ещё нужно закончить макет к реконструкции. Кухня наполняется великолепным запахом теста и сливочного масла — он, из-за работы пропустивший обед, глубоко вдыхает — наслаждается. Целая тарелка завёрнутых конвертиков появляется перед носом. — Попробуй, — говорит аль-Хайтам, опускаясь напротив, его скулы едва заметно розовеют от жара плиты. Кавех поднимает на него ошалелый взгляд — вот-вот взорвется. — Ты сейчас, — шипит он на грани истерики, — поставил тарелку на проект, который я готовил неделю?! Тарелка с остывшей едой стоит перед Кавехом на столе, но в горло кусок не лезет. Он пилит её взглядом, мысли разбегаются в голове обрывками фраз, за которые не ухватиться. С полчаса проходит, когда Кавех наконец твердо поднимается на ноги и, забыв про сумку, несётся к выходу. Аль-Хайтам уже явно дома — на улице поздний вечер — дорога займет минут двадцать, так что можно успеть до того, как он ляжет спать. Аль-Хайтам ждёт его на пороге, Кавех распахивает дверь как раз в тот момент, когда он уже готовится постучать. Они замирают — Хайтам с занесенной рукой, Кавех цепляясь за дверной проем. — Уходишь? — Сухо спрашивает он, быстрее придя в себя, — Задержись на минуту — нужно поговорить. Кавех решает не объяснять ситуацию — в кои-то веке судьба дарит золотой билет — можно положиться на случай. К тому же, он всё равно целый день потратил на то, что само пришло в руки. Кавех пропускает Хайтама внутрь, пытаясь привести дыхание в порядок. На столе всё так же одиноко стоит полная тарелка. Аль-Хайтам обводит её глазами, но не комментирует. — Что ты хотел? — Кавех прочищает горло, но получается всё равно хрипло, — Я немного тороплюсь. — Уже слишком поздно, — он не решается сесть на диван или найти себе место — стоит, не зная куда деть руки и смотрит на Кавеха, как на придурка, — куда ты собрался? — Какое тебе дело? Кавех сам себя за такое по голове не погладит, но не может перебороть скребущее внутри чувство смущения, выливающееся в желание защититься. Чтобы там ни было у Хайтама, разговор всё равно завершится одинаково — он уйдет, хлопнув дверью и на этом долгожданная точка. Сердце Кавеха вздрагивает от неожиданного осознания — возможно, это последний раз, когда они разговаривают, как друзья — пока не незнакомцы, ещё не чужие. — Ты забрал часть моих вещей, — заключает аль-Хайтам, сложив руки на груди, — и документы профессора Фарузан. Одно его лицо выражает больше сомнения в сказанном, чем все ревущие чувства Кавеха вместе взятые. — Ты за этим пришёл? — Злость подкатывает болезненной тяжестью к груди, набирает обороты, — Ночью? Чтобы забрать вещи? Аль-Хайтам делает к нему шаг, но Кавех отступает к двери, отчаянно не желая сокращать расстояние. Лицо горит жаром, потеют ладони. — Ты до конца жизни будешь так поступать?! — Вскрикивает Кавех, вложив в голос всю силу накипевшей обиды и слава Архонтам, аль-Хайтам выглядит достаточно уязвленным и встревоженным. Он больше не торопится подходить — хмурит брови, порывается что-то сказать, но умолкает, — Ты знаешь, что я не умею читать твои мысли? Я уже устал пытаться понять тебя — это, знаешь ли, никогда не было легко. Можешь считать меня слабаком — но всё, — Кавех поднимает раскрытые ладони на грани от того, чтобы развязать драку, — сдаюсь. — Это не так, — роняет аль-Хайтам в воцарившейся тишине. Несмотря на протесты он подбирается быстро, Кавех не успевает и слова вставить до того, как его заключают в крепкие объятия. Он пытается заставить себя вывернуться, но тело совершенно не слушается — кто бы мог подумать, что аль-Хайтам на такое способен. Держит так крепко, что воздух со свистом проскальзывает в лёгкие, широкие ладони успокаивающе гладят спину. Щеку Кавеха щекочут серебристые пряди. — Ты не слабый, — бормочет аль-Хайтам в изгиб его шеи. Слова оседают на коже дыханием, калёным железом впечатываются в сердце и Кавех чувствует, как горят глаза, — я не знаю никого, кто смог бы пережить то, что выпало тебе и не сломаться. Ты невероятный, ты сильнее, чем думаешь и то, что ты продолжаешь пытаться жить дальше достойно восхищения. Слезы всё-таки проливаются горячими ручейками, капают на плечо Хайтама позорным облегчением. Кавех цепляется за его спину, прижимаясь ближе — потому что аль-Хайтам единственная константа в вихре вращающегося мира. Он теплый и надёжный, гладит по голове, бормоча какие-то глупости, которые Кавех даже не пытается разбирать за собственными всхлипами. Спокойное, уверенное равновесие накатывает волной и успокаивается до зеркальной глади. Он шел к этому так долго, что теперь готов повторять себе снова и снова — выход есть всегда. — Прекращай рыдать, — аль-Хайтам касается покрасневших уголков глаз, улыбается краешком губ. — Захлопнись, — Кавех пытается выглядеть достойно, но получается как-то жалко, так что в отместку он толкает Хайтама в плечо (сильно, но достаточно осторожно, чтобы случайно не прервать объятий). Потому что ладони аль-Хайтама, плавно перекочевавшие на поясницу, одна из самых приятных вещей на сегодня, — ты идиот. Издеваешься? Только посмей мне это припомнить, я тебя на кусочки порву и скрепками заново собирать буду. Смех аль-Хайтама низкий и бархатистый, пробирается под кожу теплом, вибрирует жаром между рёбер. Он наклоняется, чтобы обнять ещё раз, но Кавех дёргается, когда сухие губы касаются плеча. Делает два шага назад, судорожно прижимая ладонь к тому месту, которое только что горело так сильно, что едва не вспыхнуло. — Ты что творишь? — Голос взмывает вверх на несколько октав, с головой выдавая волнение, — Что происходит? — Это довольно очевидно, — Аль-Хайтам хмурится, как будто действительно не видит никакой проблемы и здесь только один человек, который неправильно реагирует. Но покрасневшие мочки ушей не спрячешь, бегающий взгляд тоже, — я поцеловал тебя. — Нет, — Кавех готов держаться за эту мысль до последнего. Сам себя уже не слышит от шумящей в голове крови, — кто так целует? Ты совсем идиот? Это не то. Теперь аль-Хайтам выглядит по-настоящему удивленным: лицо покрывается пятнами румянца, расширенные зрачки делают его похожим на напуганного кота. Кавех делает несколько быстрых шагов, оказываясь вплотную до того, как успеет передумать и почти больно хлопает его по щекам. Хайтам морщится, но позволяет. — Просто перестань думать, — просит Кавех, мягко касаясь заалевших мочек ушей, — на пару секунд. Он перехватывает губы аль-Хайтама своими, ловит быстрый вздох, когда ему отвечают — без напора — мягко и неторопливо. Горячие пальцы касаются выреза на спине, очерчивают острый край обнаженных ключиц. Кавех старается так, как ни старался ни разу в жизни. Прикладывая должное рвение, заставляет аль-Хайтама расслабиться достаточно, чтобы прижаться теснее, коснуться волос на затылке. К счастью, Хайтам быстро входит во вкус — Кавех не уверен, что нашел бы в себе силы терпеть это достаточно долго, чтобы дать ему разобраться в ситуации. — Если ты собираешься прекратить сейчас, — говорит аль-Хайтам, слегка задыхаясь, — я умру на месте. Это откровение заставляет Кавеха переосмыслить всё, что он знал об этом человеке. — Хорошо, — соглашается он, обвивая сильную шею руками, — потому что это взаимно и я не собирался. — Хорошо, — повторяет аль-Хайтам. То, что начиналось внезапным приливом неловкой нежности, разрастается в целую бурю. Аль-Хайтам давит на подбородок, целует влажно и именно так, как Кавеху хотелось бы — властно и жадно, как будто сам вот-вот сойдёт с ума — небольшой мазохистский кусочек души ликует. Потому что аль-Хайтам всегда собранный, всегда ко всему готовый и держащий мир на своей ладони, мелко дрожит от возбуждения, увеличивая напор до тех пор, пока губы не начинают неметь. — Как долго ты собирался ждать? — Спрашивает Кавех, утягивая его ближе к кухне. Им срочно нужен перерыв, пока всё не вышло из-под контроля, — До конца жизни? Аль-Хайтам следует покорно и, когда Кавех запрыгивает на стол, удобно устраивается между его разведенных бедер. — Пока ты сам не решил бы признаться, — негромко отвечает он, оставляя мелкие поцелуи на щеках, в уголках губ и везде, куда может дотянуться, настойчиво игнорируя губы. Кавех, сам решивший сбавить обороты, чувствует почти физическую необходимость обнять его, — рано или поздно это случилось бы. Ты слишком вспыльчивый. — Кто бы говорил, — он скользит кончиками пальцев по шее Хайтама, отсчитывает теплом заходящееся сердце, перед тем как коснуться быстро вздымающийся груди, сминая край плаща, — явился ко мне среди ночи, чтобы забрать вещи. — Я взял выходной, чтобы нормально поговорить, но тебя не было дома. Стояк очень мешает Кавеху думать, а когда аль-Хайтам смотрит вот так — слегка обижено и до одури восхищённо — становится и вовсе не до того. Он искал его, взял выходной, чтобы поговорить. Они могли разминуться на пару минут, потратив целый день (на самом деле несправедливо много лет), на то, чтобы решить всё одним внезапным спором. Ладони аль-Хайтама гладят его напряжённые бёдра, подбираясь ближе к паху. На этой точке отсчёта Кавех решает, что на разговоры время ещё будет. Он медленно, под прямым взглядом тянется к застёжке плаща аль-Хайтама и звонко щелкает пряжкой. Потому что они тянутся друг к другу одновременно — отвечают жадно, натерпевшись слишком многого, чтобы вот так разойтись. Хайтам комкает рубашку у его воротника, тянет наверх, чтобы снять. И сама возможность сделать это на кухне, на столе, даёт Кавеху прекрасный стимул, чтобы обдумать, куда завели его эти отношения. Он трётся болезненным стояком о пах Хайтама, получая в награду первый глухой стон. В отместку его кусают за нижнюю губу, сладко зализывая ранку. Не упуская возможности, Кавех сжимает ладонями грудь Хайтама — крепкие мышцы восхитительно упругие — именно такие, как он представлял. Дальше теснить уже некуда — его опрокидывают спиной на столешницу и бесцеремонно подтягивают за бёдра ближе. Вид аль-Хайтама снизу — лихорадочно пылающие щеки, растрёпанные волосы и даже то, как он облизывает распухшие губы, словно готовясь к пиру — заставляет Кавеха сжаться, почти кончить только от этого. Он тянется наверх за поцелуем, но оказывается жёстко прижат к столу — рука Хайтама скользит вниз от шеи к краю штанов. — Не смей так со мной поступать, — хрипит Кавех, сдавливая его бедра коленями, — клянусь всеми Архонтам, я убью тебя. — Об этом можешь не переживать, — почти маниакальная улыбка росчерком молнии скользит по губам Хайтама, когда он тянет за края своей рубашки, обнажая грудь, — вряд ли ты сможешь встать. Кавех так сильно хлопает себя ладонями по лицу, что едва не теряет сознание от удара. Через щели между пальцев он смотрит на этого идиота, вслух сказавшего что-то настолько пошлое, что от смущения хочется завыть. Что им дают читать в Академии? Аль-Хайтам отодвигает его ладони, тянется за поцелуем. Это вытесняет мысли о книгах, Академии и Кавех быстро пристращается к процессу, направляя губы Хайтама ниже — к шее, груди. От исходящего от тела жара кожа будто плавится, красными полосами от пальцев остаются следы. Аль-Хайтам проводит кончиком языка по животу и Кавех почти скулит. Он столько раз видел его без одежды, но сейчас ситуация не даёт двусмысленности — Хайтам крепко сжимает его талию, лезет пальцами под штаны. Кавех улучает момент, чтобы подняться, едва не свалившись со стола и прижаться губами к тонкой коже за ухом. Кожа Хайтама на вкус слегка солёная, пахнет лесом и возбуждением. Кавех проводит языком по ярёмной вене, прикусывает кожу возле ключицы — на то, как ярко реагирует тело аль-Хайтама на ласки, как он становится покорным от одних только поцелуев — хочется смотреть снова и снова. Добравшись до самого интересного, Кавех прихватывает губами сосок и, не удержавшись, легко царапает зубами — тут же зализывает. Потому что его тело создано для картин маслом и статуй из лучшего мрамора — разница в телосложении слишком очевидна, чтобы Кавех мог этим не наслаждаться. Пресс Хайтама напрягается, когда пальцы Кавеха сдавливают бока, проходятся по сильной талии. Он роняет голову на плечо, дыша тяжело, почти загнано. Вокруг соска остаётся розоватый след от зубов. На шее и груди тоже — картина достойная шедевра, но недоступная никому больше. Аль-Хайтам теряет остатки терпения, укладывается на Кавеха сверху, надёжно придавив к столу и наконец сдавливает болезненно ноющий член. Перед глазами вспыхивает сноп искр и тут же гаснет в горле, когда Кавех запрокидывает голову, приложившись затылком о дерево. — Прекрати дразнить меня, — Аль-Хайтам выпрямляется, но только для того, чтобы стянуть с него штаны. И вот теперь дороги назад уже нет, широкая ладонь Хайтама проходится от основания до головки, позволяя Кавеху окончательно увериться — как раньше уже не будет. Когда он только переступал порог этого дома и подумать не мог, что придёт сюда. Сюда — это к полной концентрации на пальцах Хайтама, ласкающих его член. И он смещает фокус на сосредоточенное, красное лицо аль-Хайтама, его дрожащие ресницы и свободную руку, сжимающую край стола до тихого хруста. Как будто это он тут едва себя сдерживает. Кавех думает, что это не должно быть соревнованием — только не это — они оба должны получить удовольствие. Поэтому он впивается ногтями в плечо Хайтама, тянет на себя, жадно, смазано целуя податливые губы. — Давай уже, — хрипит он, горло сдавливает от желания получить больше, получить всё, что ему могут предложить, — хватит мучать нас обоих, просто трахни меня уже, умоляю. Зрачки аль-Хайтама поглощают радужку, глаза становятся совсем тёмными. Одни Архонты знают, о чём он думал в тот момент, когда решался сказать подобную глупость, но Хайтам принимает это за дозволение окончательно оставить все опасения позади и спустить собственные штаны. Его член тяжёлый, с потемневшей головкой ложится на живот Кавеха, поглощённого сомнениями насчёт возможностей своего организма. — Кавех… — удивительно нежно шепчет аль-Хайтам, тёплое дыхание щекочет волосы над ухом. Это больше, чем он может пережить без последствий для своего раненого сердца. Кавех обнимает голову Хайтама руками, целуя напряжённые скулы, щёки, ровную линию челюсти. Пальцы аль-Хайтама мягко оглаживают живот, сжимают ягодицы. Они мечутся от нежности к напряжению и обратной с той же частотой, с которой сердце Кавеха пропускает удары. Он тянется к пузырьку с маслом, затерявшемуся между склянками с приправами и едва не проливает — руки дрожат. — Я тебе доверяю, — просит тихо, разминая напряжённые плечи. Аль-Хайтам тянется к маслу, его пальцы лоснятся золотом, оставляют на бледной коже Кавеха сияющие полосы. Он отвлекает — целует, проводит рукой по напряжённому члену, но Кавех всё равно чувствует, как с сопротивлением первый палец проскальзывает внутрь. Аль-Хайтам, кажется, задавшийся целью сделать всё идеально — фиксирует малейшие изменения, дарит успокаивающие поцелуи. Его хватка на члене Кавеха чуть крепчает, темп становится быстрее. — Всё нормально, — давит Кавех, когда напряжение убывает, — можешь добавить второй. На удивление, аль-Хайтам оказывается покорным — выполняет всё без промедления. Кавех думает о том, чтобы сказать ему сделать это ртом, но для первого раза впечатлений и так достаточно. Он осторожно касается пульсирующего члена аль-Хайтама, заставляя его со свистом втянуть воздух через сжатые зубы, смотреть слегка расфокусированным взглядом. Он так сосредоточивается на том, чтобы доставить удовольствие, что теряется от малейшего прикосновения. Кавех приподнимается на локтях, чтобы было удобнее, шире разводит бёдра. Так лучше видно, как длинные, красивые пальцы Хайтама скользят внутри. Взяв во внимание все изменения ситуации, аль-Хайтам слегка мстительно разводит пальцы в стороны, оглаживая изнутри и Кавех слишком откровенно охает, чтобы списать на случайность. Этот человек убьёт его — не сегодня-завтра он умрёт от этой улыбки, блестящих глаз и желания всё держать под контролем. Кавех специально сжимает его пальцы внутри, просто чтобы вернуть это ощущение предвкушения. — Я могу? — На прерванном вдохе спрашивает аль-Хайтам. Дождавшись кивка, переворачивает Кавеха на живот так быстро, что пол и потолок меняются местами — гремит вздрогнувшая посуда. Босые ноги касаются ледяного пола и Кавех совершенно не может вспомнить, в каком моменте с него стянули обувь. Вспышка неожиданной боли приходит раньше звонкого шлепка, раньше вскрика — Кавех обиженно косится себе за спину, но аль-Хайтам выглядит таким завороженным, что оскорбления застревают в горле. — У тебя очень чувствительная кожа, — самодовольно тянет он, пробегаюсь влажными пальцами по позвоночнику. Упираясь локтями в стол, Кавех прижимается лбом к прохладному дереву. Ему так душно и стыдно, что хочется спрятаться. — Ты сейчас пойдёшь домой, — рычит он, отговаривая себя вцепиться ногтями в столешницу — дорого обойдётся. Тихий смешок в шею не отвлекает от ощущения, как руки Хайтама поднимаются вверх по бедрам, раздвигая, сминая. Член, слишком надолго оставленный без внимания, неприятно ноет. Но он чувствует, как возбуждён аль-Хайтам, как головка без особого сопротивления проскальзывает внутрь. Терпеть это почти невозможно, он как будто совсем не торопится, продлевая происходящее. Кавех резко подаётся назад, ощущение заполненности прошибает до позвоночника — он слышит стон аль-Хайтама, так сильно сжимающего его талию, что наверняка останутся синяки. Даже небольшая разница в росте становится некомфортной, Кавех находит пол под дрожащими ногами, чтобы было удобнее и выше задирает зад. Приноровившись к первым ощущениям, вытягивается на столе, цепляясь руками за противоположный край. Тогда же и Хайтам приходит в себя — делает первый пробный толчок, но переусердствовав, едва не вышибает сознание из них обоих. И сразу же решает, что это было прекрасным решением — берёт размашистый, быстрый темп. От влажных шлепков кожи о кожу, Кавех не может найти себя в кружащемся мире. Аль-Хайтам одной рукой упирается ему в спину, другой все ещё придерживает под живот, едва касаясь истекающего смазкой члена. Колени начинают предательски дрожать. Кавех слабо ощущает боль в сорванном горле и комок нервов, собирающийся разрядами в животе. Но Хайтам оборотов не сбавляет, царапает короткими ногтями выступы ключиц. Каждый толчок отзывается искрами, желание кончить становится почти болезненным. — Хайтам, пожалуйста… — скулит Кавех, пытаясь сделать вдох. — Как пожелаешь, — аль-Хайтам оставляет жгучий укус на самом видном месте шеи, сдвинув в сторону растрепавшиеся волосы. Отчаянно цепляясь пальцами за край стола, Кавех чувствует, в каких именно вариациях его просьбу приводят в исполнение. Аль-Хайтам обводит большим пальцем головку члена, скользит вниз — к основанию, подстраиваясь под собственные толчки. Нескольких секунд такого давления оказывается достаточно, чтобы невероятный шквал поглотил всё до кромешной темноты. Ноги не выдерживают, бёдра сводит сладкой судорогой и аль-Хайтам подхватывает его, удерживая на весу. Но вот незадача, через пелену блаженного тумана, Кавех всё ещё чувствует его напряжённый член внутри. И, как будто этого было мало, Хайтам делает ещё один толчок. Организм, перегруженный оргазмом, оказывается слишком чувствительным для таких манипуляций. Кавех чувствует, как тонкая ниточка слюны скатывается по подбородку. Всего этого так много, что мозг воспламеняется, плавится почти физически, пока член аль-Хайтама раз за разом входит до основания. Имя Кавеха звучит где-то ошалелым всплеском на осколках последней части сознания, способной работать — тяжёлое тело придавливает сверху. Грудь Хайтама вздымается бешено и тяжело, пока он приходит в себя. Всё, о чём может думать Кавех — постель и сон. — Встать сможешь? — Не уверен, — честно отзывается аль-Хайтам, но звучит совсем не разочарованный этим фактом, — дай мне минутку. В кровати они оказываются только через полчаса, большая часть из которых уходит на уборку учинённого хаоса. Кавех блаженно укутывается в одеяло, оставляя полуголого аль-Хайтама сидеть напротив, молча сверля взглядом собственные колени. — Итак, — он прокашливается, пытаясь собрать мысли в кучку. Бледный свет из окна подсвечивает тонкий пушок на сгорбленной шее Хайтама, — как ты это объяснишь? Сколько бы аргументов сейчас не сгенерировал его потрясающий мозг, Кавех готов отвергнуть абсолютно все. В тянущейся тишине повисают оправдания и обиды, тысячи высказанного в порыве гнева — Кавех чувствует, как они тяжёлым грузом опускаются на плечи. Среди огромного количества вещей, которые они могли бы сказать друг другу, жребий выпадает на прерывистое дыхание, на мучительное ожидание ответа. Аль-Хайтам задирает голову к потолку, сглатывает — кадык дёргается, а затем подаётся вперёд, опрокинув Кавеха и броню из одеял на подушку. Удобно устроившись между его ног, Хайтам обвивает талию руками, опустив подбородок на грудь. Становится намного теплее вот так — в обнимку. Кавех думает о вещах, лежащих в сумке и блинчиках, забытых на столе. Аль-Хайтам сверлит его светлыми глазами, прижимается тёплой щекой. — Я могу остаться? Кавех зарывается пальцами в мягкие волосы и тянется за поцелуем. У него остаётся так много вопросов, которые можно отложить на утро и всего, что они ещё не обсуждали в этом новом статусе отношений, внезапно перепрыгнувшем куда-то в раздел романтики. Эротики, — думает Кавех, пока аль-Хайтам переворачивается на бок, чтобы сгрести его в объятия, отобрать половину одеяла. Но завтраки, поцелуи и прогулки на закате ещё будут. А сейчас глаза слипаются, засыпать вот так в новинку и он ворочается, пока не оказывается наполовину прижатым к матрасу. Так тоже отлично. — Конечно, — говорит Кавех, согревая замерзшие пальцы под чужим боком.