Мелодичные краски

В темноте все цвета одинаковы. Ф. Бэкон

Привычно щёлкает замок, дверь приветливо поскрипывает и порог страдальчески прогибается под весом замурованного в пуховик Кая. Шуршит пакет, опущенный на холодный пол, сливаясь с шумом оркестра неуклюжего раздевания. Дважды пуховик соскальзывает с крючка, приходится вешать его, вымеряя миллиметры, но Кай справляется и наконец торжественно восклицает: — Я дома! С пятницей тебя! — он специально погромче усмехается, чтобы осторожно выходящий в узкую прихожую человек сразу уловил его настрой. Субин мягко улыбается в ответ, неслышно ступая по жутко крикливому полу и вынуждая Кая завидовать такому навыку. Сняв изгвазданные в грязном снегу сапоги, тот заключает Субина в крепкие объятия и трёт его живот, щекоча сквозь домашнюю кофту. В их квартире всё ещё холодно, потому что отопление работает с горем пополам и очень неохотно, и им приходится утепляться всеми правдами и неправдами. Но завёрнутый в тысячи одеял Субин заставляет сердце Кая так сладко сжиматься, что он готов пожертвовать всех своих плюшей ради тепла возлюбленного: такое чувство у него было весенне-розовым, с примесью сиреневых разводов, и звучало, как старое пианино в забытом ресторане на окраине английской глубинки. — Сегодня электричка задержалась, да? Ты поэтому так поздно? — Субин поднимает брови и слегка отстраняется от объятий, чтобы быть лицом к лицу с Каем. Его ноздри раздуваются, словно он вдумчиво принюхивается. — Или ты так долго духи выбирал? От тебя сладким пахнет. Непривычно. Тонкие брови сводятся к переносице, и Кай усмехается. Надо же, ответ прямо перед Субином, но… — Не-е-ет, — тянет он, — электричка пришла по расписанию, духи не покупал, в магазине по-быстрому закупился. Я в парикмахерской сегодня задержался. Субин состраивает удивлённую мордашку, и так его расфокусированные глаза ещё больше косят вправо. Он крутит глазными яблоками, но, как бы ни пытался, не может ничего понять. Потому что Субин — слепой. С рождения. Субин никогда не видел родителей, друзей, собственное отражение, радугу, море, голубей, песочные замки и своего Кая, стоящего в считанных сантиметрах. И сейчас он не видит, что его неуклюжий Кай решил, так сказать, сменить имидж. — Ты постригся? — с ужасом предполагает Субин и тут же запускает пальцы в пахнущие химозными ягодами волосы. — Сильно коротко? Он сразу понимает, что Кай не срезал ни единого волоска — всё на месте, как было этой ночью, когда они спали в обнимку, пока в шесть утра Хюнину не пришлось вылезти из тёплого убежища, чтобы поехать на работу через виолончель метели, гулкие барабаны рельсов и ледяной пригород, вмерзший в одно сплошное январское мгновение. Они снимают скромную однушку у окраины Сеула, потому что на большее денег не хватает, но им даже нравится: Кай, ёжась от перманентного морозца (даже в разгаре августа), встаёт рано-рано утром, пьёт чай и отправляется в двухчасовое приключение по одним и тем же лестницам рельс, вслушиваясь в стук колёс электрички, как в местечковое выступление народного оркестра; а Субин встаёт на пару часов позже (хотя всегда просыпается вместе с Каем, потому что тот слишком много шумит поутру), выдвигает массажную кушетку, спрятанную в дверце огромного шкафа, и принимает клиентов, неизменно жалующихся на дальнюю дорогу. И всё потому, что это — их дом. Дом, где их ждут, обнимают, целуют и искренне берегут. — Я, — выныривая из мыслей, Кай мотает головой, — только покрасился. Угадай в какой цвет! Кай смеётся, видя, как поражённое лицо Субина перетекает в смешно-раздражённое. Он цокает и дует губы, но в его мозгах явно протекает напряжённый мыслительный процесс. — Розовый? Фиолетовый? С тебя станется, — в отместку усмехается Субин. — Ну, нет, я не настолько безбашенный, — Кай несильно бодается и делает мелкие скрипучие шажки к ванной, до которой рукой подать. По дороге он всё же умудряется ушибиться об угол, соскользнуть ледяной рукой с дверной ручки и споткнуться о порожек — Субин, слыша все ругательства и шипения, хохочет своим дурацким злорадным смехом оттенка вырвиглазной фуксии. Параллельно он перечисляет все цвета, которые только помнит, но не угадывает и в итоге блёкло-бирюзово вздыхает: — Ну не знаю я! Сдаюсь! Открывается кран, льётся горячая вода (Субин всегда моет руки в магменном кипятке), и Кай чуть ли не матюгается. — Давай, говори, не томи уже, — Субин тыкает его меж рёбер и морщит нос. Кай неторопливо домывает руки, дважды намылив их, вытирает каждый палец, специально заставляя другого сгорать в нетерпении. Только поправив свою новую причёску, разгладив свитер и уперев руки в бока, Кай громко признаётся: — В белый. И после его восторженного восклицания все звуки будто выключаются. Кто-то выворачивает тумблер громкости на минимум, и маленькая ванная наполняется таинственной, интимной атмосферой. Субин опирается поясницей на высокую гладкую раковину, скрестив ноги и медленно опустив длинные руки на покатые плечи Кая. Тот касается теплеющими ладонями его локтей, ютящихся в бесформенной оранжевой кофте, и наклоняется ближе. — И какой он — твой белый?.. — низко шепчет Субин, склоняя голову вправо, смотря косыми, но мудрыми глазами сквозь переполненного нежной тоской Хюнина. Сделав глубокий вдох, он начинает объяснения: — Прямо как декабрьский снег: свежий, молочный, родной. Не нынешний январский — этот засыпает хлопьями и развозится в грязь. А тот снег, из которого мы снежки лепили перед Рождеством, помнишь? С нами ещё Бахи была! Кай издаёт милый смешок, а Субин со сосредоточенным видом кивает, вспоминая с точностью до каждого ощущения тот день. Было воскресенье, они втроём выбрались прогуляться около университета Бахи, заодно посмотреть (а кто только послушать) на огромную тюбинговую горку в недрах парка. Первым бросаться снежками в беззащитного слепого котёнка-Субина стал, естественно, Кай, главный инициатор всех глупых и до коликов в животе смешных идей. Потом подключилась сестра местного мегамозга, но выиграл в бою Субин, потому что сумел засыпать обоим Хюнинам шматки снега за шиворот. — Помню, конечно, — с придыханием соглашается он. — Вот, тот самый снег! — Кай блистательно улыбается и с любовью глядит на серьёзное лицо Субина, поглаживая его длиннющие руки. — Белый, искрящийся… — А как звучит? — доверительно подсказывает тот и притягивает Кая ближе к себе, чтобы греться от его тепла, исходящего из самой груди. Кай бы радостно взвизгнул, но боится разорвать в клочья эту сумрачную атмосферу с тягучим воздухом и зажигающимися у натяжного потолка звёздами — прямо в их крохотной квартире. — Как блок-флейта: типа, как у сатиров в Древней Греции, знаешь? Такой древесный, но задорный звук. И обязательно вместе с треугольником! Он настолько восхищённо описывает, как звучит белый цвет его волос, что на лице Субина благоухает клумба орхидейной улыбки. Субин его не понимает, никогда не поймёт, и не только потому, что слепой — просто Кай не умеет объяснять так, как принято. Потому что Кай — синестет. Тоже с рождения. Кай всегда пересекал в своей голове параллельные прямые и ломал систему мира: чувства у него были цветными, а цвета — наполнены звуками. Раньше он загонялся, что слишком странный, что его никто не понимает, а сейчас Кай гордится своим даром жить в такой разнообразно-красочно-музыкальной вселенной. — Мне очень нравится! — Кай радостно морщит дельфиний нос и смотрит в зеркало. Оттуда глядит в ответ его беловолосый двойник, но только повзрослевший какой-то: юношеская угловатость сошла на нет, во взгляде появилась непреклонность, губы больше не обкусаны до трещин. Что-то в нём поменялось. Что-то, помимо причёски. Кай отрывает слегка обескураженный взгляд от отражения и возвращает внимание к Субину, прижавшемуся ещё теснее. Интересно, а он замечает его изменения? Голос, может, грубеет? Или привычки новые появляются?.. — Я рад, что ты доволен, — кивает Субин, ласково поглаживая по осветлённой шевелюре и растормашивая всю укладку. Такое преступление позволяется исключительно ему. Кай мурлычет что-то неразборчивое, отдалённо напоминающее старую песню про первый снег, и тычется носом в шею Субина, шумно выдыхая и щекоча чувствительную кожу. Субин действительно жутко восприимчивый и чуткий — каждое лёгкое касание заставляет его покрыться мурашками, а ещё он до одури любит физический контакт, поэтому Каю невероятно повезло с парнем. Он может безнаказанно касаться-трогать-гладить его в любое время, получая сполна ответные прикосновения. — Как твоя неделя? — бормочет Кай, прерывая мелкие поцелуи в лососёво порозовевшую от смущения шею. Субин теряется, разрываясь между приятным ощущением родных губ и заботливым вопросом, поэтому некоторое время молчит, массируя (скорее по привычке) голову Кая. — Неплохо, — наконец тихо произносит он, — было много клиентов — у всех спины болят. Со вздёрнутых губ срывается смешок, щекочущий ухо, и сердце Кая пропускает пару ударов. Субин кажется чересчур уверенным и спокойным по сравнению с раскрасневшимся Каем и его спёртым дыханием, потому Хюнин решает усилить контрнаступление: подходит совсем вплотную, крепко прижимает Субина за поясницу и водит носом уже по оголившемуся плечу. Тот сверху посмеивается и пытается сжаться, уйдя от щекотки и шмыганий потёкшего после мороза носа, но Кай чувствует, что отвертеться от него не хотят. Ни капли. — Хюнин-а! — жалостливо тянет Субин, дрыгаясь, как макаронина в дуршлаге. — Мне щекотно! Кай отрывается от шеи с игривой улыбкой и морским прибоем обрушивается на недовольно надутые губы, выцеловывая на них неземные узоры. Субин несильно стукается головой о зеркало от бойкости, с которой его губы плавятся в чужих, как пахлава на турецком базаре. Ему так же жарко, как ленной корове, обмахивающейся хвостом, — а сейчас середина января, и змеевик в ванной давно не работает. — А теперь? — запыхавшись, Кай вонзается нахальным взглядом в карие потерянные глаза, немного жалея, что не может этим взором заставить сердце Субина ёкнуть. — Теперь… — тому надо отдышаться после такого цунами, — теперь жарко. И хорошо. В подтверждение своих слов Субин закатывает рукава объёмной кофты, но стремительно возвращается к поглаживаниям затылка Кая, будто его туда тянет магнитом. Хюнин подставляется под ласки, едва ли не мурча по-кошачьи, но вспоминает, что ещё не раскрошил сердце Субина на мелкие кусочки своими нежностью и обаянием. — Хочешь, чтобы было жарче? И хорошее? — проникновенно спрашивает он и аккуратно вклинивается коленом меж согнутых (почти подогнутых) ног, вновь наклоняясь, чтобы выцеловать галактики на чужой вытянутой шее. — Правильно говорить «лучше», — вяло возражает Субин, вздрагивая, когда ощущает тепло крепкого бедра меж своих. — И да, определённо хочу. Кай обворожительно хмыкает, чересчур слюняво и громко всасывает порозовевшую от постоянных поцелуев кожу и шепчет на ухо, словно дёрнувшееся по-заячьи: — Тогда сейчас организуем. Субин несдержанно выдыхает, его грудь судорожно трепыхается, и Каю срывает тормоза. Он опять хлынет наводнением, целуя Субина сразу глубже и напористее, затапливая всё его сознание одним собой. Широкие ладони сжимают бока, оглаживая ближе к пояснице, а колено сильнее вжимается в пах, заставляя Субина тонко поскуливать в бесконечный поцелуй. Он одной рукой до фейерверка перед глазами массирует голову, иногда дёргая за волосы, второй — оглаживает выпирающие позвонки на шее, тёплыми пальцами залезая под ворот свитера. Каю так невыносимо хотелось занежить, залюбить, заласкать тело и, что важнее, душу Субина, высказав таким образом всю свою благодарность за каждый совместный завтрак, за каждый бесплатный спасительный массаж, за каждый мимолётный поцелуй в темноте их спаленки, за каждое путешествие в незнакомое место, за каждый вопрос «а как этот цвет звучит?». Субин — его маяк. Он широким лучом освещает всё вокруг, не позволяя потеряться в этом огромном мелодично-красочном мире. Кай ни на секунду не отрывается губами от вылизанной вдоль и поперёк шеи, правой рукой спускаясь на спрятанное в тёплых трико подрагивающее бедро. Он чувствует, как крепко и нетерпеливо Субин сжимается и ёрзает, потираясь об услужливо подставленное колено помощи. — Мне помочь, или сам справишься? — усмехнувшись, лукаво спрашивает Кай, выше поднимая колено. Субин несдержанно стонет-скулит. Кай никогда не упускает возможности подразнить бедного Субина в самый неподходящий момент. Тот потом жалуется и ноет, позволяя себе побыть малым ребёнком, но, на самом деле, тоже посмеивается над особо удачными шутками. — Хюнин-а, перестань!.. — воет Субин, надеясь, что тот прекратит исключительно насмешки, но Кай всё понимает по-своему. Он резко убирает руки, расставляя их по бокам от Субина, впиваясь пальцами в раковину, и опускает колено. — Перестал, — он хмыкает под чужие страдальческие возгласы. — Разве ты не этого хотел, хён? — Кай наигранно удивляется и пристально вглядывается в недовольно сморщенное лицо. — Перестань быть такой задницей, вот что, — жёлто-зелёно ворчит Субин. Кай уже раскрывает рот для очередной подколки, но его затыкают требовательным, гневным поцелуем, прожигающим губы и язык. В глазах двоится от напора обычно скромного Субина, а конечности ниже пояса потихоньку атрофируются, так что Кай наваливается на запыхавшегося, малиново раскрасневшегося Субина. Тот сдавленно мычит то ли от удара о шкаф затылком, то ли от руки Кая, шустро залезшей к нему в штаны. Кай рвано выдыхает, отлипая от остервенелых губ, плавно перетекает обратно на шею и дрожащей ладонью оглаживает вставший член под топорщащимися трусами. Он оттягивает резинку и стеснительно просачивается пальцами внутрь. Когда дело доходит непосредственно до тела, Кай отчего-то начинает смущаться вопреки дурашливому и наглому поведению. — Смелее, Хюнин-и, я же знаю, как ты умеешь, — бормочет Субин, размазывая по низу его живота фиолетовые краски возбуждения. Стоны и тяжёлое дыхание громче зашкаливающего пульса, и от них в голове урчит тромбон, иногда прерываемый тонкой скрипкой свистящих вздохов. Вязко сглотнув, Кай надолго прижимается поцелуем к дёргающемуся кадыку и водит вверх-вниз по длине, размазывая большим пальцем естественную смазку. Субин затаивает дыхание и жмурит глаза, тоже сжимая чужой член — только через джинсы, что заставляет Кая подвывать. Грудь жмёт, рёбра колются, а все нервы словно оголены и выставлены на пятидесятиградусный мороз. Руки Кая иногда срываются, пережимая головку или вовсе соскальзывая на бедро, на что Субин высоко, измученно, кислотно-оранжево стонет, выгибаясь и сводя ноги. Недавно ледяные ладони Кая теперь — раскалённые звёзды, взрывающиеся и образующие чёрные дыры наслаждения и соблазна. Субина затягивает. Кай это прекрасно видит, и бальзам льётся на его душу. — Хю… Хюнин, я, это… — по слогам выдавливает из себя Субин, сильнее сжимая рукой ноющий член Кая. Тот в ответ скулит — джинсы грубо впиваются в промежность и распиливают его напополам. — Я сейчас!.. Кай лишь зарывается носом ему в плечо и уплывает вниз по бурному течению водопада. Ему не страшно — он готов на всё ради Субина. Он готов иметь ничего ради Субина. Он готов пройти через что угодно ради Субина. И главное — Кай знает, что в это мгновение Субин думает то же о нём самом, таком нелепом, нескладном и самоотверженном. Эти мысли вызывают шоколадную улыбку, и Субин, как по внутреннему зову, сцеловывает её, слепляя зубы сладостью их общей любви. — Я тоже, — запыхавшийся Кай кивает. И тут в оркестр добавляется сошедшая с ума арфа, дёрнувшая все мышцы разом, издав пронзительный звук. Треугольничек бряцает, и — Кай кончает. Прямо так, в джинсы. Становится липко и не то чтобы приятно, но зато в голове наконец затихают все звуки: остаётся только сбитое дыхание Субина. И что-то тёплое на руке, которая всё это время хозяйничала в его штанах. — Что-то мы с тобой потеряли хватку, — смеётся Кай, стараясь как можно аккуратнее вытащить руку, чтобы не запачкать одежду пуще прежнего. Субин фыркает. На его лоб налипли волосы, а губы распухли и раскраснелись до карминового оттенка. Сейчас он был похож на выжатого после трёхчасовой прогулки пса, устало ластящегося к хозяину — Кай хихикает от такого сравнения и отходит на ватных ногах, чтобы вновь помыть руки (опять в кипятке, опять чуть ли не матюгаясь). — Эй, Хюнин-а, ты где? — жалостливо спрашивает Субин, когда молчание слегка затягивается, а Кай возится с испачканными джинсами. — Ты же не ушёл? Кай мягко улыбается, отбрасывает полотенце на стиральную машинку, спрессованную между душевой кабиной и раковиной, и подходит к Субину, нежно поглаживая по взмокшим волосам. — Даже если я молчу — я всегда рядом. Помни это. Субин с облегчением кивает и, плюя на липкую, грязную одежду, затягивает Кая в нежно-розовые, с сиреневыми разводами объятия, звучащие, как меланхоличное пианино в кафе на окраине маленького городка. — Даже если ты думаешь, что я растворился в темноте, то я всегда буду приходить к тебе со светом. Субин — и есть его свет. Свет, запертый во мгле.