Малиновый закат

Наивно не пытайся достать, что давно осело на дне, Если ты ничего не знала обо мне Малиновый закат

Она не смотрела на него. В баре, наполненном несколькими десятками людей… Где-то звучали отголоски барной жизни. Стеклянных бутылок пива, жестяных банок сидра, какого-то шума за стойкой позади Какаши. Сидеть на высоком стуле почему-то было неудобно. Возможно от того, что каждое слово в песне, которую она пела, он воспринимает на свой счёт. Сакура. Сидит на точно таком же барном стуле. В центре импровизированной небольшой сцены. До неё всего метров одиннадцать. Столько же, сколько в разнице лет между ними. Только перед ним два ряда спин людей, слушающих её пение. Она вышла всего на одну песню, а у него уже при объявлении её имени внутри что-то дрогнуло. На соседнем с ней стуле на сцене Шикамару с гитарой. Спокойный, как и всегда. А Какаши даже не знал, что Нара умеет в музыку… И с самых первых слов в этой песне Хатаке не может заставить себя отвести взгляд от девушки за спинами людей. На неё падает свет. И её волосы в коротком каре мягко обрамляют овал лица, а Какаши кажется, что косой пробор в её новой прическе идёт ей намного больше. А возможно в ней просто исчезли детские черты, которые держали их на непреодолимом расстоянии все эти годы. У той девочки, что звала его сенсеем прическа была симметричная. Боже… какая глупость. Та девочка была ребёнком. А волосы — тот же нежный и яркий цветок… А эта… девушка… Ещё два дня назад она выстанывала его имя. Цеплялась за его плечи, обдавая его шею горячим и тяжелым дыханием. Искала его пальцы в темноте сумерек за окном. Какаши с самых первых слов мог только слушать этот голос и смотреть на неё в свете сценических ламп. Эти лампы напоминают о лучиках оконного света в её волосах утром на его подушке. Словно она сама — солнце. И взгляд слишком чистый, не дитя, но наивность. Наверное поэтому он каждый раз затевает один и тот же разговор. Чтобы хоть как-то протрезветь. Хотя никто из них никогда и не был пьян. Когда в малиновом свете её волосы казались почти огненными, когда он думал только о том, что должен прекратить это… слова, которые он произносил: наивная, будет кто-то другой, погубишь себя. Как эти фразы оказались в её песне? Одному богу известно. Он ведь смотрел на дверь позади неё, надеясь, что здравый смысл в итоге победит хоть кого-то из них. Но каждый раз, она закрывала её не с той стороны. А он успел изучить. Рассмотреть её всю. В слабом вечернем свете, в ярких красках заката, в кромешной ночной тьме. Призывал её мыслить здраво. Есть ли вообще, что доставать со дна его души? Кроме пепла пережитых потерь? Как можно так открываться ему? Мужчине сильно старше, с вагоном травматичного жизненного опыта. Как можно так нежно растягивать его имя её тихим охрипшим голосом? Её мягкие стоны отдаются в его голове, заставляя сердце сильнее перекачивать кровь. Но вопреки всему сказанному, собственные слова о молодом пареньке изранили горло острыми лезвиями тёрки. Словно слова протирались через его голосовые связки, оставляя за собой кровавые ошмётки. Почти физически ощутимый металлический вкус во рту. И она понимала. Он видел. Понимала, что всё это идет от остатков его так называемой «разумности», а сам он свернет шею любому, кто осмелится прикоснуться к ней. Потому что такое можно лишь ему. Потому что его ладони уже выучили каждый изгиб её стройного тела. Потому что это что-то намного больше, чем крышесносная страсть или влечение. Он бы не смог играть с ней в игры. Не с ней. Не тогда, когда она так жадно прижимается губами к венам на его шее. Когда делится сокровенными фантазиями, позволяет ему осуществлять собственные. Позволяя ласкать себя, языком, пальцами, под одеждой, сквозь её влажное бельё, которое было сухим ещё несколько минут назад. Он сглатывает, ставшую вязкой слюну, смачивая сухое горло. Ведь от этих мыслей во рту всё пересыхает. А она вдруг поднимает на него взгляд. Прямо на него. И ему почти неловко, даже Нара видит, куда именно она смотрит, кому именно посвящена эта песня. Но они оба так спокойны. «Со мной не будет любви, со мною погубишь себя…» И её спокойствие обволакивает его. Как её руки прошлой ночью. Когда она медленно двигалась, зарываясь пальцами в его волосы, задыхаясь от удовольствия, которое рождалось там, где они были единым целым. Он на мгновение прикрывает глаза, делает вдох. А затем снова смотрит на девушку в свете на высоком барном стуле на импровизированной сцене. Зеленые глаза которой ничего в нём даже не высматривают. Просто. Словно тысяча слов, которые она хотела бы ему сказать. А он их считывает. Ведь это действительно так просто. Он думал, что она ничего о нём не знала. Как же глупо. За столько лет. Ничего не знает? Это почти смешно. Он почти не сдерживает слабой усмешки над самим собой. Маска привычно скрывает его лицо ото всех, но в её изумрудных глазах он видит отражение этой усмешки. Она увидела. И он уже не может спорить. Не способен. «Будет всё по новой» А она снова перестаёт смотреть на него. Он шумно выдыхает. Кажется, разум может проиграть эту войну. Кажется, они не остановятся.