Один на девяносто девять

Фэн Синь приходит на развалины храма Хуанцзин после того, как его прогнал Его Высочество, утомленный и опустошенный, не знающий, что теперь. Он застывает, как вкопанный, когда входит в зал и видит в лунном свете тёмную фигуру, сидящую на полу, сгорбив плечи. Плечи фигуры сотрясает дрожь, и человек, кажется, совсем его не замечает. Фэн Синь подходит чуть ближе, по одеждам, длинным густым волосам и силуэту узнает Му Цина, но не может поверить, что это он. Не может это быть он, сидящий ночью в одиночестве на коленях посреди пустого разрушенного храма из их прошлого и тихо подрагивающий от… это плач? Раздается задушенный всхлип. Нет, это точно не может быть Му Цин. — Эй, вам помочь? — зовет он человека, и тот вздрагивает всем телом, как от сильного испуга, но на голос не оборачивается. Вместо этого застывает с прямой спиной, подобно божественной статуе, и чуть запрокидывает голову, как в попытке остановить слезы. Быстро подносит руки к лицу, словно бы убирая волосы с лица, но Фэн Синь догадывается, что человек лишь утирает с него слезы. А еще он, глядя на эти жесты, понимает, что никто другой это не может быть. — Себе помоги, — шипит Му Цин голосом полным яда настолько, сколько в нем не было за все десять лет, что Фэн Синь его знает, вместе взятые. Он все же оборачивается на незваного собеседника, и Фэн Синь невольно делает шаг назад из чувства самосохранения, когда видит его лицо. Когда Фэн Синь видел его в последний раз, на лице Му Цина привычная гордость мешалась с печалью и чувством вины, хоть Фэн Синь и плевал на них тогда. Сейчас же лицо Му Цина отражает лишь неприкрытую неприязнь и агрессию, глаза блестят яростью, словно он готов разодрать Фэн Синю горло голыми руками, если тот немедленно не уйдёт отсюда. Больше всего Фэн Синю чешется язык ответить ещё большей агрессией, обвинить в предательстве и трусости, поиздеваться над какой бы то ни было причиной, почему Му Цин сейчас здесь на коленях в заброшенном храме, ведь, вне всяких сомнений, что бы ни привело его сюда жалко плакать в одиночестве, он это заслужил. А потом они от души подрались бы до разбитых в кровь лиц и сломанных костей, и никакой Се Лянь бы их не остановил своими идиомами. О да, может тогда, через боль и гнев Фэн Синю бы полегчало хоть немного. Но что-то во взгляде, нет, во всем виде Му Цина от лица до позы заставляет Фэн Синя медлить. Там что-то, чего Фэн Синь никогда прежде не видел. Там боль умирающего дикого зверя, та, которой он в этих глазах не видел, даже когда они смотрели на полыхающую в огне столицу, не видел вообще никогда. Боль, которую, Фэн Синь не уверен, что даже Му Цин заслужил. Но разве могло быть что-то, что вызвало её у такого хладнокровного и безразличного существа, как Му Цин? Тот, тем временем, понимает, что порывается сделать Фэн Синь и опережает его. Однако вместо надменного и презрительного его лицо вдруг становится усталым, а взгляд разбитым, словно бы драка, даже словесная, заберёт у него последнюю крупицу жизненной энергии, и он упадет замертво и больше никогда не поднимется. — Если ты пришёл только лишь затем, чтобы снова меня в чем-то там обвинить и подраться, то даже не раскрывай рта, а просто сразу пойди и убейся без моего участия, — выплевывает он, вкладывая в это весь свой яд, и его плечи в тот же миг безвольно опускаются, а сам он отворачивается. На несколько мгновений Фэн Синь так и стоит, не шевелясь, глядя ему в напряженную до предела спину, а затем Му Цин слышит шаги и позволяет себе сгорбиться, думая, что на него уже не смотрят. Но вместо того, чтобы отдаляться, они приближаются. — Что произошло? — слышит он тихий голос Фэн Синя над ухом и резко поднимает на него взгляд полный ярости. Его глаза, впрочем, блестят не только от неё. — Я сказал тебе убраться! — шипит он со всей злостью, но его голос едва заметно дрожит. — Неужели ты, лицемерная тварь, ненавидишь меня настолько, что не оставишь в покое даже сейчас? Как бы он ни пытался звучать ровно, но на последнем слове его голос ломается и дрожит слишком явно. На самом деле, Фэн Синь знает, что произошло. Есть лишь одна вещь, способная довести Му Цина до такого состояния, что он не может держать маску самоуверенной гордости под давлением накатывающей истерики. — Твоя мама… — начинает озвучивать Фэн Синь, но прикусывает язык, не смея произнести конец предложения. Му Цину это и не требуется, его челюсти сжимаются до скрипа, а глаза становятся дикими, за долю мгновения наполняются слезами, которые он больше не может сдержать физически, ещё на слове «мама». Он выглядит так, словно готов побить Фэн Синя за это слово, и убить, если тот скажет следующее. Вместо этого он вскакивает на ноги, которые едва не подкашиваются, и стремительно поворачивается к Фэн Синю спиной, порываясь сбежать из храма подальше. Или как минимум спрятать искаженное болью лицо, по которому ещё мгновение и польются слезы, которые Му Цин никогда не захочет показывать кому бы то ни было, а тем более Фэн Синю. Тот не знает, стоит ли проявить милость и позволить ему это, не знает жестоко ли вынуждать Му Цина переживать такое рядом с кем-то столь ненавистным, но его тело действует быстрее, чем разум. Он быстро подается вперед и крепко хватает Му Цина поперёк груди и рук, не давая уйти. Он не знает, что милость, а что жестокость, но что-то внутри него, на уровне шестого чувства или фундаментального знания о мире, кричит ему, что Му Цина нельзя сейчас никуда выпускать. Пусть Фэн Синь и последний человек во всех трех мирах, которому Му Цин хотел бы показать свое горе, сразу после Безликого Бая, но черт возьми, что-то в его глазах говорит Фэн Синю, что лучше хоть так, чем позволить Му Цину сейчас остаться один на один с собой и своей болью. — Пусти меня! — кричит Му Цин и брыкается всем телом, пытаясь вырваться, ударить, от чего Фэн Синю приходится усадить его обратно на пол и сесть самому, чтобы тот не мог ударить ногой и чтобы они оба не упали. — Ты блять глухой?! Отпусти немедленно, тварь! Фэн Синь держит обеими руками, прижимает к себе изо всех сил, но тем не менее к своему удивлению, оказывается способен удержать. Он давно не ел нормально и не занимался культивированием, в отличие от Му Цина, а по физической силе они всегда были примерно равны, так что сейчас, по логике, у Му Цина должно было быть преимущество. Но ему оказалось слишком плохо, чтобы тело слушалось. — Тшш, не надо, не уходи, я ни слова не скажу, обещаю, — пытается успокоить его Фэн Синь словами, имеет в виду одновременно «сейчас» и «потом». — Нахрен мне не нужны твои подачки, урод! — продолжает остервенело биться в его руках Му Цин, выливая на него поток отборной грязной брани, которой они оба набрались в трущобах, с той лишь разницей, что Му Цин, гордый холодный Му Цин никогда эти слова не произносил. Фэн Синь молчит и терпеливо ждёт, не разжимая рук, пока его бьют в грудь головой, едва не задевая челюсть, и царапают ему руки короткими ногтями, в попытках вырваться. А потом Му Цин замирает. Застывает камнем, и каждая мышца его тела напрягается до предела и дрожит. Фэн Синь пользуется тем, что Му Цин повернут к нему чуть боком, пытается заглянуть в чужое лицо и видит, что веки Му Цина зажмурены до боли, а губы сжаты на пределе возможного, словно от того, разомкнутся ли они сегодня ночью, зависит жизнь Му Цина. Дрожь в его теле становится все сильнее и крупнее с каждым остервенелым стуком сердца, и Фэн Синь понимает, что Му Цин не дышит — задержал дыхание на вдохе, ведь вместе с выдохом больше не сможет сдержать ничего. — Выпусти! — говорит Фэн Синь, имея в виду и воздух в чужих легких, и то, что Му Цин так отчаянно пытается проглотить, подавить, запереть в себе. Тот не открывает глаз, упрямо мотает головой в остервенелом отрицании, продолжая тем не менее дрожать и задыхаться сильнее. Он не может, просто не может, нет… — Ну же, — почти что с мольбой в голосе просит Фэн Синь, и в этот момент лёгкие Му Цина достигают своего предела и он срывается. Вместе с воздухом из его груди вырывается оглушительно громкий протяжный крик. Он хриплый, но звенящий, почти скулящий под конец. Словно последний вой жестоко убитого зверя, словно вся боль, что способна поместиться в одну душу. Этот крик отражается от каменных стен и усиливается эхом, и лишь теперь Фэн Синь понимает, зачем Му Цин пришел на богами забытую гору. Му Цин больше не вырывается, лишь вцепляется в предплечье Фэн Синя и повисает на его руках мёртвым грузом, словно у него кончились силы держать свое тело и остались только на крик. Когда в его лёгких кончается воздух, он пытается вобрать новую порцию и давится им, сильно закашливаясь, и Фэн Синь инстинктивно ослабляет хватку, чтобы не давить на грудную клетку Му Цина, и гладит его рукой по спине. — Тише, тише, — шепчет он, и Му Цин, к его удивлению, больше не пытается вырваться. Его снова трясет от клокочущего в груди плача, он жмурится изо всех сил, пытаясь остановить слезы, вцепляется пальцами в руки Фэн Синя с еще большим остервенением, так что ногти больно впиваются в кожу. Фэн Синь терпит и держит Му Цина крепко, когда тот вновь срывается на горестный вой и пытается согнуться пополам. Фэн Синь позволяет это — так легче кричать, но когда воздух в легких Му Цина снова заканчивается, притягивает его к себе. Он может лишь предполагать, до чего безразличен сейчас Му Цину весь чертов мир, раз он, замерев на время, сдаётся и утыкается лицом в грудь Фэн Синя. Он судорожно сжимает пальцами ханьфу на плечах Фэн Синя и срывается на сотрясающий все тело плач. Он относительно тихий, с губ Му Цина срываются лишь редкие всхлипы и поскуливания, но все его тело трясётся крупной дрожью. Фэн Синь чувствует, как два слоя ханьфу у ключиц стремительно намокают, как горячие слезы пропитывают их насквозь и обжигают кожу, но ему все равно. Он ничего не говорит, не смеет попросту, ведь он Му Цину больше никто, если не враг вовсе, и у них нет друг для друга добрых слов, которым они бы поверили. Нет слов от Фэн Синя, которые Му Цина успокоили бы, а не сделали бы только хуже, напомнив ему, в чьих руках он позволяет себе так уязвимо выплескивать свою боль. Но есть вещи, в которых не отказывают тем, кто когда-то был тебе близок, даже после предательства. Даже если Фэн Синь возненавидит Му Цина на девяносто девять процентов, всегда останется один, когда он не сможет отвернуться или сделать еще больнее. И сейчас именно такой случай. Как бы зол Фэн Синь ни был на Му Цина, у него все еще есть призрачные остатки привязанности к Му Цину из прошлого, и он не хочет, чтобы тот переживал потерю единственного дорогого ему человека в одиночестве. Не может этого допустить. Фэн Синь аккуратно и медленно гладит Му Цина по спине, пытаясь хоть как-то помочь унять дрожь. Это не особо действует, но это все, что Фэн Синь может. Позволять цепляться за себя, держать в своих руках, давая понять, что хотя бы в эту ночь Му Цин не один, и надеяться, что тепло его тела хоть немного успокоит Му Цина. То ли так и происходит, то ли от того, что они сидят в таком положении несколько часов, но постепенно всхлипы Му Цина стихают, а дрожь становится поверхностной. Лишь когда хватка на руках Фэн Синя ослабевает, он понимает, что Му Цин провалился в беспокойный, обессиленный сон. Фэн Синь не тревожит его, использует это время для медитации, хотя толку от этого нет, ведь его все равно отвлекают тяжёлые мрачные мысли в голове и периодические вздрагивания Му Цина во сне. К сожалению, его забытье не длится долго, и Му Цин вздрагивает, просыпаясь с первыми же лучами рассвета. Он не вскакивает на ноги, не возобновляет попыток вывернуться из рук Фэн Синя, лишь слабо шевелится и требует тихо и хрипло, надломленно совсем: — Пусти. Фэн Синь не возражает, он давно перестал держать крепко, лишь обхватывал руками в подобии объятий, но послушно убирает их с чужого тела полностью, и даже отсаживается чуть в сторону, предполагая, что у Му Цина может просто не быть сил отстраниться от него самостоятельно. — Понравилось представление? — голос Му Цина презрительный и насмешливый, издевающийся. Насмешка в попытке вернуть себе свою гордость и если не сделать вид, что ничего не произошло, то хоть притвориться, что факт произошедшего не задевает ни капли. — Приятно смотреть, какой я жалкий, не так ли? — Нет, — только и отвечает Фэн Синь честно. Обычно он бы начал перебранку в этот момент, но не сейчас. Он не считает боль Му Цина жалкой. Он не хотел, чтобы тот проходил через такое, даже если злился за предательство. Он не испытал никаких эмоций, кроме сочувствия и сожаления. Му Цин, кажется, ждет от него дальнейших слов, но больше Фэн Синь ничего не говорит. — Тогда зачем? — шипит Му Цин. Он разворачивается к Фэн Синю лицом и смотрит глазами полными усталости и злости, словно бы этой ночью Фэн Синь совершил с ним нечто грязное против воли. Впрочем, кто знает, чему равноценна эмоциональная уязвимость для Му Цина, быть может, именно так тот себя сейчас и ощущает. Скорее всего, Фэн Синю не стоило пытаться помочь изначально, но уже поздно. — Зачем? — повторяет Му Цин требовательно, но Фэн Синь просто не знает, что должен ответить. Зачем он это сделал? Почему не ушёл или не дал Му Цину уйти самому. Да, что-то про девяносто девять процентов ненависти на один процент привязанности. Про вещи с которыми не бросают справляться в одиночестве, даже бывших друзей. Они были друзьями в прошлом? Они этого явно не заметили, но судя по всему, на один процент все же были. На какой-то жалкий процент ими и останутся, несмотря на девяносто девять процентов разочарования. Му Цин устает ждать ответа, или же понимает, что не дождётся его никогда, что Фэн Синь не найдет его. Он поджимает губы и надевает на лицо свою самую привычную холодную неприязнь. — Если вспомнишь об этом хотя бы один раз, хотя бы мимолетно, хотя бы перед кем-нибудь, я превращу твою жизнь в ад, — шипит он, и Фэн Синь устал считать, сколько раз за сегодня он сравнивает Му Цина с пойманной змеей. — А если расскажешь Се Ляню, то и вовсе не доживешь до следующего рассвета, тебе ясно? По обыкновению, Му Цин бы добавил парочку оскорблений и звучал бы куда более язвительно и надменно, чем сейчас. Но несмотря на слова и тон, его плечи напряжены, а руки, сжатые в кулаки, подрагивают. Фэн Синь знает, что это не обоюдоострая угроза. Безусловно, превратить чью-то жизнь в ад Му Цин может, при чем без особых усилий. Но этот ад никогда не сравнится с тем, сколько унижения ждет Му Цина, если кто-то на небесах узнает, как громко тот выл и скулил от душевной боли сегодня. Фэн Синь так же знает, что насмешки чиновников средних небес никогда не сравнятся с собственной уязвленной гордостью Му Цина. — Я никогда не упомяну об этом вслух ни перед кем, — отвечает Фэн Синь, и Му Цин едва заметно выдыхает. — Даже перед тобой. По мимолётно дернувшимся, но так и не закатившимся до конца глазам Му Цина Фэн Синь видит, что тот ему не верит, не второй фразе уж точно, но язвить не решается, чтобы не перечеркнуть хотя бы возможность того, что Фэн Синь, даже если и будет использовать это, чтобы уколоть Му Цина лично, по крайней мере не расскажет посторонним. Губы Му Цина приоткрываются, как если бы он хотел что-то сказать, но что, в самом деле, он может ответить? Раз сарказм придется сдержать, остается лишь благодарность, но это для них двоих невиданная дикость. Тем более после всего. Тем более при этих обстоятельствах. Они смотрят друг на друга долго, но в итоге Му Цин лишь гордо вскидывает подбородок и покидает храм, на этот раз не останавливаемый никем. Му Цин не верит, что человек, ненавидящий его и презирающий столь сильно может не воспользоваться произошедшим, и тем не менее, Фэн Синь действительно, как бы ни велик соблазн уколоть больнее, никогда не касается этой темы, этой ночи вновь. Он нарушает это обещание лишь однажды, восемьсот лет спустя, когда после долгих разговоров и сложных примирений, вспоминает об этом наедине с Му Цином. Благодарности для них — невиданная дикость, но тем не менее, Му Цин в этот момент говорит: — Спасибо, что тогда не ушел.