Создатели прозрачной смерти

      До последнего мгновения не верила я в благополучный исход этого бегства.       Там, за толстым стеклом иллюминатора, застыли наши преследователи. Их, уже готовых ступить на бетон летного поля, перехватил офицер безопасности терминала. Расценить это как чистую удачу было бы ошибкой, сработал жесткий протокол закрытой зоны. ОНИ начали что-то лихорадочно объяснять, активно жестикулируя, и в этот момент бросило меня в жар от осознания новой, куда более изощренной угрозы.       Информационная атака — вот чего следовало бояться теперь. Что мешало им заявить, будто на борту Конкорда, берущего курс на Викторию, находятся особо опасные преступники? Террористы, планирующие, к примеру, ликвидацию кого-то из членов Правящей Династии? Сценарий выглядел абсурдным, бесконечно далеким от наших истинных целей, но для неповоротливой машины безопасности он стал бы триггером. Стоило бразильским властям поверить этой лжи, и многотонную машину заставили бы заглушить двигатели. А пока шел бы бюрократический досмотр, ОНИ нашли бы способ изъять нас из правового поля. Перехватить. Похитить. Уничтожить.       Мой вычислительный центр, перегруженный паникой, продолжал плодить сценарии один страшнее другого. Даже если Конкорд оторвется от земли и покинет воздушное пространство Бразилии, мы не будем в безопасности. Один кодированный сигнал диспетчера, одна директива пилоту, и лайнер ляжет на обратный курс.       Положение наше оставалось критическим. К вопросам суверенитета и безопасности на Острове относились с суеверной строгостью. Хватило бы малейшего намека, мимолетного подозрения в том, что мы представляем аномалию или угрозу, чтобы шлюз Виктории захлопнулся перед нами навсегда.       Всегда в подобные минуты критической перегрузки запускает мой разум странный механизм защиты, обращается он к прошлому в попытке отыскать системную ошибку. Правильно ли я тогда поступила? Не стал ли тот шаг началом грандиозной, непоправимой катастрофы? Волевым усилием я возвращала мысли к событиям восьмилетней давности, когда было мне всего двадцать лет.       Помню, как в тот день в университете отправились мы с однокурсницами в столовую сразу после тяжелого экзамена. Девчонки быстро заметили мою отстраненность: я почти не принимала участия в общем разговоре, глубоко погруженная в собственные вычисления. Окружающим казалось, будто витаю я в безоблачных эмпиреях, но за этим внешним спокойствием скрывался настоящий шторм, помимо легких иллюзий присутствовали в моих мыслях и тяжелые, грозовые тучи.       — Что задумалась, Катюш? — вывела меня из ступора Маруся, девчонка бойкая, признанная душа нашей компании. — Опять о кумире своем мечтаешь?       «Что толку в этих мечтах, Маруся? — горько подумала я тогда. — Сколько ни выстраивай ментальные модели, реальность они не изменят. Работает он в Женеве, за тысячи километров отсюда, и о самом моем существовании не подозревает. И не узнает никогда».       Едва ли не все студентки нашего факультета были поголовно влюблены в Андрея Малинина — величину абсолютную, гения, признанного в узких кругах фундаментальной науки. На химфаке истинный ученый становился таким же объектом культа, каким для обывателей являлись актеры, поп-исполнители или спортсмены. Для нас именно эти люди были подлинными звездами. С той лишь разницей, что горел их свет не для безликой массы, а для единиц, способных оценить масштаб их открытий. Для остального же мира ученые оставались невидимы. Считало их большинство чудаками, замкнутыми психами, не вызывающими ни малейшего интереса у светской хроники. Разумеется, несоизмеримы были их доходы с гонорарами шоу-бизнеса.       Но знали мы четко, кто на самом деле вращает эту планету. Искренне смешили меня ситуации, когда толпа возносила до небес очередных медийных кумиров. Всякий раз думала я в такие моменты: «Случись глобальная пандемия, кто разработает вам вакцину — актеры или футболисты? Телевизоры, в которые вы круглосуточно смотрите, машины, которые вы водите, неужели артисты эстрады их спроектировали? Нет, люди, держится этот мир исключительно на ученых. Нам просто не интересны дешевая популярность и счета в банках. Захоти мы, и захватим эту цивилизацию в два счета, подчинив ее своей логике, просто цели у нас другие. Мы — невидимые атланты. Нужны вам технологии? Получайте. Требуются лекарства? Пожалуйста. А признания нам не нужно».       Андрей Малинин являлся гением среди гениев. Настоящую войну вели за него ведущие институты мира и крупнейшие частные корпорации. Но оставался он непреклонен, абсолютно равнодушен к деньгам, настолько сильна была его преданность чистой идее. Недосягаемая величина, мечта любого человека, связавшего жизнь с наукой. Лично я его, конечно, никогда не видела, но в своих юношеских амбициях идеализировала этот образ, видя в нем современного Пьера Кюри. И видела я себя рядом с ним — его Мари Кюри, полноправным соавтором великих прорывов. Но расчет вероятностей отрезвлял: эта задача была куда более невыполнимой, чем попытка фанатки привлечь внимание эстрадного певца. Малинин был тотально, до безумия поглощен своими исследованиями. Пытаться зацепить его взгляд было делом бессмысленным, внешнюю реальность он попросту игнорировал.       — Ну так что? — бесцеремонно оборвала мои размышления подруга. — О чём замолчала? Всё мечтаешь стать величайшим светилом науки, чтобы сам Андрей Малинин зафиксировал твоё существование?       Отозвались её слова во мне острой, почти физической болью. Злого умысла Маруся не имела, обидеть меня не стремилась, но попала в самую уязвимую точку моей личной матрицы. По роковой случайности задела она живое. Действительно, казалось мне тогда привлечение внимания этого человека задачей абсолютно нерешаемой, аберрацией, несбыточной иллюзией. Рассчитала я свои шансы с предельной точностью: вероятность эта стремилась к нулю, как обнаружение белковой жизни на Луне.       — Нет, Маруся, — резко отрезала я, обрывая опасные мысли, — не о нём я думаю, а о собственной свадьбе. Которая состоится сегодня.       Округлились глаза подруги, став размером с чайные блюдца. В её привычную картину мира эта информация никак не укладывалась.       — Как? Замуж выходишь? — выдавила она, не веря услышанному. — Но за кого?       — За Максима Романова. Бизнесмена.       — С ума сойти! И ты умудрялась это скрывать? Я даже не подозревала, что у вас вообще есть какие-то отношения! А как же твоя великая любовь?       — Не вижу смысла это обсуждать, — сухо парировала я. — Никаких отношений в классическом понимании между нами не было. Поступило предложение — последовало моё согласие.       И в самом деле, какая разница, чья фамилия будет зафиксирована в твоём свидетельстве о браке, если ментально принадлежать ты будешь лишь одному человеку, навсегда? Максим являлся качественным, надёжным элементом, он испытывал ко мне сильную привязанность. А отсутствие взаимности с моей стороны… разве имело это критическое значение для построения стандартной ячейки общества?       Празднество оказалось на редкость тривиальным, ни малейшего впечатления на меня оно не произвело. Белое платье установленного образца, тонны срезанных цветов, громоздкий глянцевый лимузин, растроганные родители и обалдевший от неожиданного триумфа Андрей… То есть, конечно же, Максим. Настоящий системный сбой: даже в собственном сознании именовала я его чужим именем, не в силах перестроить когнитивные синапсы. Не могла по-другому. Он буквально светился от счастья, и, глядя на этот избыточный восторг, испытывала я к нему лишь холодную, аналитическую жалость.       Затем последовал шикарный люкс в лучшей гостинице города. Совершенно равнодушно взирала я на этот показной блеск, чуждый моим истинным потребностям. Страшно раздражал меня новоиспеченный муж, так и не поверивший в собственное счастье и смотревший на меня с восторженным идолопоклонством. Вот соскользнуло на пол белое платье, следом отправилась и его одежда… Находился он в каком-то неистовстве, осыпал меня поцелуями, ласково сжимал в объятиях. Оставалась я абсолютно безучастной, не чувствуя ровным счетом ничего. Юный ли возраст в двадцать лет стал тому причиной, или в принципе не интересовала меня эта плоскость человеческих взаимодействий, не знала я тогда ответа. Осязала лишь глухое отторжение и смертельную, удушающую скуку.       И вдруг зацепился мой разум за спасительный файл, за прочитанную утором статью в авторитетном научном вестнике. «Знаменитый учёный Андрей Малинин возглавляет международную коллаборацию, готовящую к запуску Большой адронный коллайдер в Женеве».       С абсолютной оптической точностью воспроизвела память сопровождавшую текст фотографию. Запечатлен на ней был растрепанный блондин в очках, растерянно смотревший мимо объектива, явно не фиксируя факт съемки. Находился он целиком в ином измерении — внутри своего исследования. И горел в его глазах тот самый свет… Взгляд истинного демиурга, до фанатизма влюбленного в свое исследование.       В ту же секунду зафиксировала я стремительно нарастающее напряжение внизу живота. Никогда прежде не испытывала я подобного отклика. Мысленно перенесла я себя в его пространство, к самому сердцу ускорителя, где работали мы вдвоем над подготовкой запуска. В кольцевом туннеле субатомные частицы мчались навстречу друг другу, развивая околосветовую скорость. С такой же разрушительной мощью закружил меня вихрь неизведанного, чистого вожделения. Подалась я вперед, прижимаясь к любимому, к Андрею, и начала отвечать на прикосновения с не меньшим, яростным жаром. Летела я по магнитному контуру ускорителя со скоростью света, испытывая невероятный, запредельный подъем. Сорвалось с моих губ имя подлинного хозяина моих мыслей, стирая любую физическую боль, оставляя лишь чистейшее, триумфальное наслаждение.       Перестала я понимать, где нахожусь: на Земле, в открытом космосе или внутри ускорителя частиц? Стерлось даже осознание собственного «я», осталось лишь полное растворение в ослепительных волнах удовольствия, накрывавших меня с головой. На пике этого ментального взлета из последних сил прошептала имя: «Андрей». И вместе с этим звуком медленно, неохотно начала возвращаться в физическую реальность.       И сразу же натолкнулась я на потрясенный, застывший взгляд лежащего рядом со мной мужчины. В первую секунду когнитивные функции дали сбой: не могла сообразить, кто это и куда исчез мой Андрей. Едва не сорвался этот вопрос у меня с губ, но вовремя включился контроль, напомнив, что передо мной — мой законный муж. Посмотрела на него виновато, ища слова оправдания, но встретил меня его взгляд, полный глухой, звенящей ненависти. Не проронив ни звука, Максим начал молча одеваться. Действовал быстро, методично, направляясь к выходу.       — Андрей, постой… — окликнула я его и тут же в ужасе прикусила язык. Системная ошибка. Очередной сбой синапсов.       Он замер у самой двери, медленно развернулся. Плескалась в его глазах невыносимая, живая боль.       — Ты даже моё имя забыла, — глухо произнес он. — Знал, конечно, что не любишь, но питал иллюзию, будто у нас есть шанс. Верил, что со временем это изменится. Ошибался.       — Ты ведь не уйдешь сейчас… после всего, что между нами произошло? — растерянно спросила я, силясь удержать ускользающую стабильность.       — Между нами? — горько и презрительно усмехнулся он. — Нет, Катя. Между нами ничего не было. Весь этот сеанс близости принадлежал твоему мифическому персонажу, кем бы он ни являлся. Надеюсь, ты хорошо провела с ним время.       Глотая тяжелые слова, он вышел, с тихим стуком заперев за собой дверь. Поняла я, что останавливать его бессмысленно. Да и не имела к тому ни малейшего внутреннего импульса. Пришло четкое, математически холодное осознание: вызывал во мне этот человек не больше эмоций, чем бетонная стена. Жить в таком режиме не представлялось возможным. А бесконечно симулировать присутствие другого субъекта в постели — прямой путь к деструкции психики. Круглой дурой была, когда давала согласие на этот брак, рассчитывая применить метод вытеснения. Думала, клин клином вышибают, выйду замуж, и сотрется из памяти недосягаемый кумир. На деле же совершила грандиозную, непоправимую глупость.       Он ушёл. А я так и осталась одна в пустом, подавляющем своим блеском номере, прорыдав до самого утра от жгучего, удушающего стыда. Ненавидела себя в те часы так, как не ненавидела никогда прежде. Из-за собственной глупости отдала я чужому, безразличному мне человеку то, что бережно хранилось для единственного мужчины в моей вселенной. В моих идеальных расчётах Андрей должен был стать первым и единственным.       Но логика безжалостно возвращала меня на землю. Знала я, что пересечение наших орбит невозможно. Даже случись нам встретиться в реальности, не было бы выдающемуся учёному никакого дела до обычной студентки химического факультета. Да и до необычной, тоже. Малинин любил исключительно науку, оставаясь глухим к земным страстям. Он являлся гением, я же на его фоне оставалась абсолютным нулем.       Приняла я тогда твердое решение: стереть этот инцидент из памяти, заблокировать файл и никогда больше к нему не возвращаться. Назвать произошедшее досадным недоразумением и жить дальше.       Только забыть не получилось. Система выдала необратимые последствия. До сегодняшнего дня храню этот секрет в глубокой тайне, и ни одна живая душа не знает, каким образом на самом деле, из какого безумного ментального резонанса, появилась на свет моя старшая дочь.       — Взлетаем, — прерывает воспоминания ровный голос мужа.       Устремляю я взгляд в иллюминатор, всё еще не в силах поверить в реальность происходящего. Неужели расчеты наши оправдались и прорыв удался? Многотонная машина плавно отрывается от взлетной полосы, легко рассекая воздушные массы.       Находились мы на борту Конкорда впервые. Моя внутренняя инженерная матрица мгновенно фиксирует, что принципиальная аэродинамическая схема и внутренняя конфигурация салона практически идентичны стандартным гражданским лайнерам. Различие крылось лишь в вызывающе роскошном оформлении. На мой субъективный вкус, дизайн казался избыточным, чересчур претенциозным, очевидный маркер того, как сильно элита любит демонстрировать свой безлимитный финансовый ресурс. Впрочем, приходилось признать: сверхзвуковой полет ни в чем не уступал по уровню комфорта привычным рейсам, а главное: обеспечивал колоссальное преимущество в скорости.       Неужели аргументы преследователей проигнорировали бразильские службы и нам позволили покинуть континент? Осознать это до конца я пока не могла. Но датчики бесстрастно фиксировали: с каждой секундой отдаляемся мы от побережья.       Мои девочки, прильнув к стеклу, завороженно наблюдали за удаляющейся землей. Для них этот полет стал настоящим приключением. Даша уже вовсю пыталась излагать Нине особенности аэродинамического контура сверхзвукового крыла, но старшая сестра ее попросту не слушала, погруженная в свои чистые эмоции. Насколько же они разные, мои дочери. Два абсолютно полярных типа мышления.       — Мне не видно, отодвинься, — доносится до меня капризный голос Нины.       Пытается локтем оттеснить сестру от прозрачного овала иллюминатора. Даша, проявив неожиданную жесткость конструкции, оказывает сопротивление.       — Нина, тебе всё прекрасно видно, просто ты эгоистка и хочешь монополизировать обзор, — хладнокровно парирует она, даже не оборачиваясь.       — Девочки, не ссорьтесь, — устало вмешиваюсь я, гася этот локальный конфликт в зародыше.       Скорее бы уже завершился этот полет. Как неистово мечтаю я начать новую жизнь, оставив за порогом парализующий ужас прошлого.       Перевожу я взгляд на мужа, и, как всегда, в ту же секунду стирается из памяти весь остальной мир. Пять лет пролетели с момента нашей ключевой встречи, но до сих пор с трудом верится мне, что этот уникальный, непостижимый человек — мой супруг. Озвучь мне кто-нибудь подобный прогноз восемь лет назад, сочла бы я это абсолютной девиацией. Казался тогда такой исход немыслимым. Но я переписала законы вероятности и добилась невозможного.       Только не подозревала я тогда, что любая аномалия имеет свою цену, а реальное счастье никогда не совпадает с его моделью. Знай я заранее, каково это на самом деле — разделять бытие с человеком, чей образ я боготворила... Впрочем, даже тогда не отступила бы я от своего выбора. Разве имеют вес любые системные сбои и бытовые катастрофы по сравнению с той колоссальной силой, которую я к нему испытываю? Без него не просуществовала бы я и суток. И неважно, что в реальности оказался он бесконечно далек от того безупречного романтического образа, который рисовало когда-то мое юношеское воображение.       Настигло ли меня разочарование, когда открылась мне его истинная, пугающая натура? Нет, ни в малейшей степени. Любила я его безусловно. Именно такого, сложного, неидеального. Да и странно было бы ожидать безупречности от абсолютного разума. Скорее наоборот: аномальный интеллект всегда требует компенсации. Жена гения обязана осознавать, что приносит она свою автономию в жертву великой парадигме. Но можно ли именовать это жертвой, если движет процессом чистая любовь?       Четко понимаю я, что рядом с Максимом не узнала бы я никаких потрясений. Мой бывший муж ожидаемо преумножил свой капитал, расширил структуру бизнеса, накопил колоссальные ресурсы. Но имеет ли значение этот примитивный финансовый эквивалент, если из уравнения изъята любовь? Если нет рядом субъекта, заставляющего твою кровеносную систему работать на пределе, сбивающего дыхание и уносящего тебя по ночам за пределы земной стратосферы? Нет. Не променяю я эту квантовую вспышку ни на какие блага мира. Никогда.       Тем более, что, возможно, в будущем у нас в жизни всё ещё будет хорошо. Это же только начало. Главное добраться до Виктории.       — Спасибо, дорогой, — говорю я мужу, сжимая его руку, — ты смог переступить через свои принципы ради семьи. Не ожидала от тебя. Ведь эта страна олицетворяет всё то, что ты ненавидишь. Богатство, роскошь. Там живут дворяне, которых ты презираешь. И всё же ты согласился там работать ради нас.       Андрей смотрит на меня, чуть улыбается. От этой улыбки мне становится немного не по себе.       — Дорогая, — тихо отвечает он, — ты знаешь, что ради тебя и девочек я готов на всё. Но и жертвовать собой и своим талантом в пользу обогащения миллиардеров я не собираюсь.       — В смысле? — интересуюсь я.       — Я им нужен, чтобы они зарабатывали свои миллиарды на моих изобретениях. А мне нужен доступ к их лабораториям и оборудованию. Я потому и отказался от зарплаты. Зато буду просить гранты на исследования. Ведь на реактивы и приборы нужны деньги. А эти идиоты дадут любую сумму, если сказать им, что это для важных исследований.       — Но ведь им нужны будут результаты, просто так никто не даст грант на исследования.       — Не беспокойся, результаты по нашей непосредственной работе будут. Это как раз самое простое. Для меня элементарно. Но ты помнишь, что наша основная цель совсем другая, иначе мы бы туда не полетели.       Меня бросает в холод. Я чувствую, что начинаю дрожать. Но не от температуры в салоне. Она-то оптимальная.       — Ты серьёзно? — спрашиваю я. — Главное не рисковать. Не забывай, где мы будем находиться. В самой консервативной стране, в мире, где все живут по строгим правилам и всё контролируется. Я почему и думала, что ты не захочешь там жить.       Андрей смотрит на меня снисходительно. На его лице появляется немного пугающая, загадочная улыбка.       — Кто сказал, что я собираюсь играть по их правилам? Там всё может измениться.       Я смотрю на него неверяще. Размечталась о тихой спокойной жизни. Но разве это возможно?       — Андрей? Я надеюсь, это шутка? Что ты хочешь?       Он не даёт мне договорить. На нас удивлённо оглядывается сидящий впереди мужчина.       — Дорогая, нас могут услышать, не будем обсуждать это здесь. Но, думаю, ты и сама догадываешься, что я имею в виду.