Пассионарии: на фронтах революции

— Доброе утро, студенты! — старый лектор внимательно оглядел всех присутствующих на паре и, не сдержавшись, начал причитать. — С каждым днём вас все меньше и меньше. Вы — будущие умы империи, ударять в грязь лицом прерогатива ваших друзей, что решили, будто им высшее образование не нужно. Правильно, пусть горбятся под обстрелами в окопах, пока наше будущее горбится над учебниками. В эту минуту дверь тихо открылась и в аудиторию вошел красивый студент. Все обернулись на вошедшего с любопытством. Студент, держа спину прямо и всем своим видом показывая превосходство над остальными, извинился за опоздание и сел за место поближе к профессору. Так лекция началась. Полтора часа тишины представлялись лектору хорошим времяпрепровождением. Нет, она не была скучной, а студенты не были уставшими, просто тема была слишком сложной из-за чего мало кто из студентов пытался вникнуть. Однако не тут-то было. Один из них действительно понял тему и попытался завести непринуждённую беседу со старым преподавателем по теме влияния иностранных языков на восприятие окружающего мира. Это был тот самый опоздавший. — Позвольте, профессор, в языковом сознании китайских студентов содержится «стойкий оценочный компонент, отражающий трудность наук», при том что он не характерен для языкового сознания русских студентов. Можем ли мы утверждать, что, хоть малое количество китайцев бывало в России, а обучалось всего трое, и все в Петрограде, у них сложилось мнение о нашем образовании точнее, чем у нас об их, хоть наши студенты ежегодно ездят на стажировку в Китай. Это показывает нам быструю обучаемость людей с похожим языком или всё-таки особенности менталитета — замечать каждую деталь? Студент этот был очень красивый, высокий и стройный. С горбинкой на носу, маленьким шрамом под бровью и черными, чуть длинными, волосами. Одним словом — мечта каждой девушки. — Шато Первенок, я вижу, вы не читаете учебники, верно? — лектор хотел высмеять наглого студента. — Наоборот, профессор, я лишь пытаюсь понять, что именно является "стойким оценочным компонентом, отражающим трудность наук"? Лектор считал, что студент попался слишком наглый. Студент считал, что лектор сам не понимает своего предмета. Так они и спорили до тех пор, как Шато не перешёл все рамки приличия. — Если я не ошибаюсь, профессор, то в данном случае неправы вы, ведь учебник-то вами написан, а значит ли это, что можно поставить под сомнение ваши дипломы профессора наук и тому подобное, ведь в собственных трудах вы даёте совершенно разные понятия для одной определенной вещи и сами не можете назвать точное. Пусть у нас сейчас теория перевода, но это ведь не значит, что нельзя читать другие главы. Возьмём, например, нейролингвистику: вы пишете в своем учебнике про то, что язык влияет на мозг и восприятие окружающего мира лишь тогда, когда сложнее родного языка. Что вы имеете в виду? На мозг русского человека повлиять может только китайский? Или вы имели ввиду, что при изучении языков сталкиваться с трудностями — совершенно нормальное явление, обозначающее изменчивость мозга? Вы даёте нам понятие, никому не известное прежде и забываете дать его определение. Евгений Дмитриевич, вы совершенно непрофессионально поступили в данном случае. — Нет, Шато, вы ошибаетесь, вы сорвали мне лекцию, и я вынужден попросить вас покинуть аудиторию. И в моем профессионализме сомневаться уж точно не вам, вы ещё никто. — старый лектор возвысил голос из-за чего в нем почувствовались железные нотки. Первенок опешил. Его губы задрожали, глаза загорелись бешенством, голова начинала болеть. Впервые за 4 года обучения его выгнали с пары, да ещё и с его любимой — теории перевода. Студент был зол, очень зол. Конечно, у него были проблемы с гневом, и он мог в любой момент разозлиться из-за какой-то мелочи, однако этот раз был не таким. Гнев был тихим, иным. Быстро собрав свои вещи Шато медленно вышел из аудитории, напоследок хлопнув дверью. — Пиздец. — в злобном отчаянии прошептал наглый студент и пошел в сторону выхода, параллельно доставая сигареты и закуривая. День был нехорошим. Шел дождь и уныло стучал в окна университета. Сигаретный дым ударял в лицо. Шато был слишком вспыльчивым, чтобы просто так мириться с выходкой профессора. Ему необходимо было выпить, чтобы забыть, как его унизили перед всеми. Кажется, профессор его не любил и уже давно. Докурив, Шато решил, что пойдет в паб подальше от учебного корпуса, ведь только так он сможет избежать встречи с раздражающими одногруппниками. Раньше они с младшекурсниками часто ходили в ближайшие пивнушки выпить и повеселить, но сейчас и из них остались только зубрилы. А ведь были когда-то Шеньковские. Славные малые, старший учился на одном курсе с Шато, а потому им было что обсудить, а младший постоянно что-то рассказывал про будущее Российской империи, настолько часто, что однажды Первенок, неожиданно для самого себя, осознал, что взгляды этого мелкого — взгляды самого Шато. Именно Евгений, младший из Шеньковских, привлек его на сторону этого инакомыслия и революции. Но сейчас оба брата были на войне. И выпить было не с кем. — Сука, — в него врезался какой-то высокий парень, который, судя по всему, от кого-то убегал, — аккуратнее, блять, нельзя? — Прости, принцесска. — подмигнул тот и скрылся. Студент стоял в недоумении, полуоткрыв рот, хватая в него мух, и не понимая, как какой-то парень мог совершенно спокойно назвать его таким прозвищем для избалованных детей. Брови Шато были опущены и сведены вместе, из-за чего кожа лба оказалась стянута и на переносице образовалось небольшое утолщение. Невероятные глаза, цветом напоминающие коньяк, сузились. Парень кипел от гнева. Он ненавидел подобные прозвища из-за своей покойной матери, которая в любой удобный и неудобный момент считала своим долгом как-то унизить нелюбимого сына. От нахлынувших воспоминаний грудь начала быстро опускать и подниматься. Дыхание сильно участилось, а глаза застилал гнев. — Это что, блять, только что было? Выпить захотелось еще сильнее, это было уже не просто желание, это была потребность, животная жажда.

***

На пересечении не самых благоприятных улиц стоял огромный бар с изящным названием "Le vin rouge". Это все, что было в нем изящного. Отовсюду слышались сиплые звуки, чувствовалось безмерно выпитое пиво, бешенство, ругань и требование налить ещё. В воздухе витала неприятная атмосфера. Для пятничного утра слишком много людей, но узнавать, что случилось — душа не горит. Стулья и столы вот-вот сломаются под напором этих жирных свиней, что зовут себя честными рабочими, трудящимися на благо империи и армии. Недалеко от кружка явно недовольных слишком малым количеством выпитого алкоголям мужчин сидят несколько женщин. Эти дамы совсем по-мужски пьют пиво из огромных кружек и говорят одними матами, ругая то ажиотаж, из-за которого хлеба не доставало, то войну, куда, по их мнению, свозили весь хлеб, то запад, а в частности Францию и Англию, которые сами не могли справиться с наглыми немцами и просили Российскую империю о помощи. Мерзко и неприятно было находится здесь молодому студенту. Пройдя в глубь заведения, Шато увидел своих сверстников, которые выпивали меньше, чем говорили. А шептались они о чем-то, судя по всему, важном. И именно поэтому, взяв себе бутылку излюбленного портвейна, Первенок решил присоединиться к этому кружку. — Здравствуйте, не против, если я посижу с вами? — только что прибывший студент спросил у какого-то мальца, что сидел ближе всех к нему. Молодой парень осмотрел Шато с ног до головы, посмотрел на бутылку алкоголя и кивнул. Больше они не говорили, лишь слушали чье-то выступление. «Я вам уже сказал, для чего нужна кровь: как только мы прольем ее, никто более не будет отрицать революцию, наоборот, все ей покоряться, — начал свой монолог мужчина лет 30, — а как только покоряться — мы их… — говорящий выставил руку вперёд и сжал ее в кулак, — возьмём под свой контроль. Всех. Без исключения. С одной стороны, крестьяне, недовольные дурно сделанной реформой, начатой ещё при днях Александровых; с другой стороны, послушание школьников и дурачков достигло высшей черты: везде тщеславие размеров непомерных, аппетит зверский, неслыханный. Знаете ли вы, сколько мы одними, подготовленными под их интересы, идеями возьмем? О-о, очень много. Мы поработим весь их маленький мир, полный желчи и лжи. А ежели кто решит, что он главный, донесёт или, чего хуже, захочет убить нас и сдать всех, то тут-то мы его и поймаем. Тот, кто решит, что он выше нас, выше наших идей и нашего будущего, тот станет примером нашей жестокости. И более никто не посмеет нам перечить.» — закончил свою речь пепельный, почти седой, блондин. Тишина. В этом баре нельзя было шуметь о таких вещах, а потому не было и аплодисментов, лишь лукавое сверкание покоренных глаз. Только Шато не был привлечен, ему все хотелось съязвить, сказать что-то, чтобы поставить на место этого старика. И он придумал к чему придраться. — Не оттого ли вы так говорите, что только за себя. Откуда вам знать, чего хочет народ, ведь, судя по всему, вы — дворянин. Так как вы поняли, чего именно хотят крестьяне, школьники и дурачки? — чуть ли не крикнул в каком-то необыкновенном волнении студент. — Послушайте, вам на вид не больше, чем тем самым дурачкам, которые верят в позитивный исход войны. И где они сейчас? Ползают по окопам и стреляют в немцев, а немцы стреляют в ответ. Или вы мыслите по-другому? Просветите меня, может, — оратор усмехнулся. — мое дворянское лицо чего-то не до конца понимает в этой жизни? — Вы не понимаете только того, что и дворяне дурачки, раз надеются на позитивный исход революции. Любому человеку с мозгами ясно, что так просто ничего не бывает, вас самих убьют, и вашу семью, если у такого либерального дворянина она есть, и ваших друзей. И убьют не противники революции, а ее сподвижники. — От чего вы посчитали меня дворянином? Костюм? Костюм хороший, соглашусь, но лишь для того, чтобы не ударить в грязь лицом перед коллегами на службе. Возмущение крестьянской реформой? Помилуйте, будем честны и откровенны, она никому не понравилась. Да хранит Бог нашего реформатора Столыпина, который хоть как-то пытается разобраться с этим посмешищем. — Вы, при всех своих красивых речах, возмущениях по поводу положения в обществе, при своем сочувствии крестьянам, что жили как рабы на протяжении веков, вы — верующий. Вот чего я не ожидал от того, кто говорит о необходимости кровавых перемен. Вера в бога! Что за чушь, разве ваш бог помогает вам? Он решает эти проблемы? Сами говорите, что положение наше ужасно, а что делает ваш бог? Ничего! — вот оно, то, за что может уцепиться Шато, лишь бы не заканчивать спор. Ответ оказался на удивление спокойным, будто говоривший привык к такому и уже имел четкий план действий, а также знал все реплики, которыми мог бы ответить. Казалось, ему страсть как хотелось унизить Шато. — Настоящий студент, сразу видно, решил докопаться до народного выражения. Пусть вас бог тоже помилует, и я говорю это только ради того, чтобы посмотреть, как вы беситесь. — мужчина улыбнулся. — И поверьте, даже для такого дела, как революция, не стыдно просить помощи у высших сил, стыдно верить в то, что огромную массу можно вести за собой в одиночку. А кровь... она всегда была. Вспомните крестовые походы. Они шли с именем Пресвятой девы Марии, шли убивать и грабить, насиловать и жечь. И все это с благословения Папы Римского, я вам напомню. Я, конечно, не говорю, что мы должны просить патриарха благословить нас на революции, но мне никто не запретит использовать имя Бога для своих целей. И я хочу оставить этот бессмысленный диалог, вам ничего не докажешь, вы ещё слишком юны. Первенок презрительно улыбнулся. Ему было неприятно, что только из-за его молодых лет его никто не воспринимает всерьез. — Вы правы, я студент, а потому прекрасно осведомлен об истории и в курсе, что религия толкает людей на ужасные поступки, но в курсе ли вы, что такие сложные процессы, как революция, никогда не заканчивались однозначной победой той или иной стороны, а даже если так случится, то никакого стопроцентного успеха победивших в дальнейшем нельзя гарантировать? С вами было приятно поговорить, видно, вы хорошо образованы. Мое имя — Шато, Шато Первенок, приятно знаться. — Шато, что-то грузинское? — удивился оппонент. — Петр Лаврентьевич Чернов, и мы обычно в таких заведениях не заседаем. У нас есть специальные места для подобного рода собраний, если вас это интересует. Только прошу, не принимайте близко к сердцу мои слова, знаете ли, пару недель назад, один спрыгнул с моста после нашей встречи. — Постараюсь приходить в свободное время, меня и впрямь заинтересовали ваши идеи. Знаете ли, что такой человек, как вы — редкость. Как писал Достоевский: «людей с новою мыслью, даже чуть-чуть только способных сказать хоть что-нибудь новое, необыкновенно мало рождается, даже до странности мало». — Бываете в Петербурге, твою ж, — еле сдержал мат Чернов, — в Петрограде, я имел в виду? В основном все встречи проводятся там, Москва для отдельных масс, если вы понимаете, о чем я. Шато лишь кивнул, понимая, что дальнейший диалог может либо стать громким спором, либо не будет иметь смысла.

***

Солнце освещало летящие в воздухе кабинета пылинки. Дверь, скрипнув, открылась. На пороге появился высокий молодой парень с кипой бумаг в руках. Он быстрым шагом дошел до стола и сбросил всё на его поверхность. Вытер тыльной стороной ладони пот с лица и присел на край стола. Оставалось лишь разобрать последние письма и он мог быть свободен. За закрытой дверью послышались крики — громкий голос раздавал указы подчинённым. Дверь снова распахнулась, на этот раз гостем стал пухлый мужчина в возрасте, одетый в черный костюм без жилетки с накрахмаленной рубашкой. Новоприбывший с трудом перевел дух и расстегнул пару верхних пуговиц рубашки. — Перовский, вот ты где, я всё искал тебя. — мужчина раскинул руки в стороны и прошел к столу. — Ваше сиятельство, я почти закончил, остались письма от князя Меньшикова и княгини Ольги Николаевны, помните её? — молодой человек сразу выпрямился и принял послушный вид. Ему необходимо было поддерживать образ трудолюбивого работника, стремящегося выполнить любое поручение начальства. — Да-да, конечно, я тебе вот что скажу, отложи пока эти письма, загляни сейчас ко мне в кабинет, у меня есть одно важное дельце. — граф Долгоруков хлопнул рукой по плечу Перовского и, развернувшись на каблуках полусапог, вышел в коридор. За дверью послышались новые крики и распоряжения. Молодой парень взъерошил ярко рыжие волосы и сразу пригладил их. Оправил костюм и несколько раз глубоко вздохнул. Ему было страшно представить, какое "дельце" мог поручить ему граф Долгоруков, несмотря на то, что этот обаятельный мужчина был известен своей добротой и отзывчивостью, очень часто эта самая доброта терялась на фоне строгости к своим подчинённым и неприязни к некоторым особам высшего общества. Постучав в дверь кабинета два раза, молодой человек, не дождавшись ответа, заглянул внутрь. Граф Долгоруков уже сидел за своим собственным столом и что-то усиленно записывал, сверяясь с рядом лежащей книжкой в кожаном переплете. На его переносице поблескивали очки-половинки, толстые брови были сведены вместе из-за чего, лицо приобретало выражение крайней сосредоточенности. Заметив скромно стоявшего возле входа Перовского, граф отложил ручку и улыбнулся. — А, Николай, заходи-заходи, не боись. Чего весь сжался-то? — спросил Долгоруков с лёгкой хрипотцой в голосе. — Вы у нас главный, ваше сиятельство, вас должны бояться и уважать. Входить, открыв дверь с ноги, было бы не очень красиво. — Перовский ухмыльнулся. Он имел удивительную способность изображать на своем лице такую улыбку, что собеседник сам невольно начинал улыбаться, поддаваясь этим чарам обаяния. — Бояться и уважать — это верно подмечено. Ну ладно, довольно разговоров, я хочу сегодня пойти домой пораньше. У тебя тоже, кстати, будет такая возможность. — граф подмигнул Николаю. — Выполнишь для меня одно дельце и можешь быть на сегодня свободен. Помнишь, на той неделе к нам захаживал собственной персоной князь Илья Владимирович Морозов? Так вот, мы с ним сдружились, разумеется, после того как выслушали его предложение по поводу работы Совета, и он пообещал мне личную награду за наши старания. Николай улыбнулся шире. Он помнил князя Морозова и его предложение. Реформы работы Государственного Совета Российской империи были делом всей жизни Ильи Владимировича. Он ясно дал это понять при личной встрече и потребовал, чтобы его работу рассмотрели на ближайшем заседании и учли все пожелания. Граф Долгоруков улыбался и кивал, отвечая, что всё будет выполнено точь-в-точь указанием, а пару часов спустя лично бросал все рукописи в камин. Николаю же пришлось объяснять князю Морозову, что реформы не проводятся так быстро, а результата придется ждать долго. Однако князь ушел довольный разговором, это уже была заслуга Перовского и его невероятной способности. Именно поэтому Николай был личным секретарем графа Долгорукова, к которому он относился с добром, в отличие от всех остальных подчинённых. Николаю Перовскому доставались самые важные поручения, которые он выполнял с отличительным усердием и всегда с успешным окончанием. — Так что теперь мне нужно добиться от князя чего-нибудь весомого, — между тем продолжал граф Долгоруков. — например, приглашение в оперу. Почему нет? Или хотя бы на ужин, тоже неплохо. Понимаешь, о чём я? Уговори его как-нибудь, ты же можешь, я знаю. Улыбнёшься, пошутишь и глазом моргнуть не успеешь, а он уже на всё согласен. Справишься? Граф Долгоруков внимательно следил за подчинённым, не стараясь даже скрыть восхищение от умения очаровывать людей всех полов и возрастов. Улыбка Николая чуть потухла. Князь Морозов был крепким орешком, но Перовский знал как к нему можно будет подобраться. — Сегодня же отправлю ему телеграмму. — ответил Николай негромко. — Вот и молодец, за это я тебя и люблю. — граф Долгоруков хлопнул в ладоши и подвинул к себе бумаги. — Тогда можешь идти. Как закончишь — в добрый путь до дома. — Спасибо, хорошего вам вечера. — Николай поклонился и вышел из кабинета. Как только дверь к графу закрылась Перовский шумно выдохнул. Он был готов прыгать от радости, но серьезность учреждения, в котором он находился, не позволяла проявлять такие бурные эмоции. Теперь у Николая было полно свободного времени и негласная отсрочка в решении вопросов касаемо писем остальных людей. Зайдя в свой кабинет, парень сразу принялся за работу, чтобы не тратить лишнее время. Телеграмма для князя Морозова была закончена и отправлена через пару часов. За окном уже был поздний вечер, многие служащие в здании Совета уже давно разошлись по домам. Николай наконец выгнул спину и начал разминать затёкшие конечности. Суставы хрустели от долгого напряжения, однако Николай был не из тех людей, у кого этот звук вызывал отвращение, напротив, он наслаждался щелчками костяшек. Перовский прошел по маленькому кабинету, зажёг лампы на стенах, привел в порядок бумаги на столе. Он успел придумать ответ на заявления князя Меньшикова и княгини Ольги Николаевны, записал примерное содержание и планировал покончить с этим на следующий день. Часы отзвонили девять вечера. Здание Совета было закрыто, на своих местах оставались лишь пара человек, которые не успели окончить все свои дела, и люди из охраны. К этому небольшому количеству принадлежал и Николай. Ему нравилось оставаться после того, как уходили все служащие и работать над своими идеями и проектами. Никто не отвлекал его, стражники давно привыкли к этой странности и не беспокоили по пустякам. Николай скрывал от всех, что одной из причин было то, что ему вовсе не хотелось возвращаться в серое одиночество своей квартиры, в доме чуть дальше набережной Мойки. Были и другие причины. Уверенность в своем одиночестве в здании Совета, где не мешала докучающая горничная Фрося, милая дама лет пятидесяти, работавшая раньше у всей семьи Перовских, а затем переведенная личной помощницей для Николая. Фрося желала своему барину добра, но часто отвлекала от мыслей и сбивала рабочий настрой. Поэтому Перовский решил, что будет оставаться допоздна на работе, занимаясь личными делами. Последние два года Николай тайно увлекся революционными идеями. Он не грезил свержением монархии путем народного восстания, но работал над проектами по изменению политической системы, введению Конституции или, на крайний случай, свержению монархического строя, но тихо и продуманно, не привлекая силы рабочих и крестьян. Николай не имел представления как всё должно случиться, но упорно работал над своими идеями. Единственным страхом оставалось лишь одно — непонимание, что должно было стать взамен монархии, кто должен был управлять страной взамен императора. С этим этапом у Николая было больше всего трудностей. Его давно отпустил страх, что его могут поймать, ведь он работал в самом непостоянном органе империи и имел покровительство важных людей. Николай не заметил, как уснул над книгами. Его разбудил непривычно громкий сигнал кукушки в часах, отчитывающий пять часов утра. "Кажется, я слегка засиделся" — промелькнуло в голове парня и он, пошатываясь, принялся собираться. Убедившись, что работы известных революционеров надёжно спрятаны, Николай покинул свой кабинет и закрыл дверь на ключ. Часовые на входе переглянулись между собой, но ничего не сказали, лишь вскинули руки в знак прощания и вернулись к своим постам. Перовский медленно брел по пустой мостовой в сторону своего дома. На улице ещё были сумерки, но редкие прохожие уже спешили на работу, не оглядываясь ни на кого, уткнувшись взглядом в землю и думая о чем-то своем. Николай тоже не обращался на них внимания. Сонное состояние постепенно сходило на нет, благодаря холодному утреннему воздуху, пробирающегося под одежду. Голова начинала закипать от количества мыслей, которые роились в ней. Сегодня, вернее, технически, уже вчера, он наконец начал изучать труды декабристов, те, что были актуальны почти сто лет назад. Те, за которые десятки молодых людей были отправлены в Сибирь или на эшафот. Это подкинуло Николаю новую пищу для размышлений и теперь он не мог думать больше ни о чем другом. Перовский чуть не прошел мимо своего дома, вовремя опомнившись, взбежал на лестницу и юркнул в темную парадную. Стараясь не шуметь, проскользнул в свою квартиру и сразу в свою комнату. Он не зажигал света, бросил пальто на спинку стула, выложил вещи из карманов и, не снимая одежды, завался на кровать и сразу же заснул крепким сном без каких-либо сновидений. Однако поспать удалось недолго. Скоро его разбудила Фрося, удивившись небрежному отношению Перовского к своему внешнему виду. Она долго охала и возмущалась по поводу неправильного образа жизни, пока Николай приводил себя в порядок и завтракал горячим кофе и свежими булочками, купленными в соседней пекарне. Несмотря на то, что он опоздал, Перовский успел дописать несколько списков и отослать ответы на письма князя Морозова и княгини Ольги Николаевны. Когда со всеми делами было покончено, Николай быстрым шагом спустился в вестибюль Совета, где наткнулся на графа Долгорукова, который вел оживленную беседу с неким господином лет тридцати. — Ваше сиятельство! — Перовский обратился к графу нарочно громко, чтобы тот точно заметил его присутствие. — Какой паршивец посмел отвлечь меня от..? Николай! — строгий тон Долгорукова сменился за секунду. — Уже закончил работу? Как, и письмо для князя Морозова? Ай молодца парень, вот как надо работать. Позволь тебе представить моего любезного товарища — Чернов... — Петр Лаврентьевич, — собеседник графа не стал ждать и представился сам. — рад знакомству. По правде сказать, мы с господином Долгоруковым не такие уж и приятели, однако он весьма заинтересовался моими работами в области политологии. Перовский слушал Чернова будто в оцепенении. Петр Лаврентьевич говорил скоро, но весьма разборчиво и понятно, так что нельзя было упустить ни единого слова. Собеседник графа Долгорукова, несмотря на молодое лицо, имел пепельно-седые волосы, лицо его выражало вежливый интерес, когда он слушал кого-то, и ехидную энергичность, когда он сам говорил о чем-то. Чернов был ниже ростом, чем Николай, но казалось, что эта разница не сильно его волновала. Петр Лаврентьевич был одет в чистую глаженую рубашку, с закатанными рукавами, и так же хорошо вычищенные брюки и ботинки черного цвета, а на согнутой руке покоился светло-коричневый плащ, аккуратно сложенный пополам. Безупречный внешний вид Чернова портил только изрядно потрёпанный портфель, который топорщился от большого количества бумаг, которыми он был забит до отказа. Взгляд Николай задержался на этом самом портфеле, и Чернов, заметив это, мягко улыбнулся. — Вы заинтересовались моими работ? Хотите ознакомиться? — спросил Петр Лаврентьевич. Перовский не успел ответить, как вмешался граф Долгоруков, положив на плечо Николая свою пухлую ладонь: — Петр Лаврентьевич, дорогой, ваши идеи безусловно важны для нас и безумно любопытны, и я буду бесконечно рад работать вместе с вами и дальше. Но боюсь, что Николаю пока рано вникать в такие сложные проекты, ему ещё учиться и учиться, а пока пусть занимается бумагами, у него это отлично выходит. — Я бы тоже хотел поработать с господином Черновым. — резво вставил Николай, переводя взгляд с одного мужчины на другого. Граф Долгоруков нахмурился. Как бы он не ценил Перовского как надёжного служащего, и как бы не не был снисходителен к нему, всегда имелись разумные ограничения. И сейчас Николай явно переступал черту дозволенного. — Мой мальчик, разумеется у тебя будет возможность ознакомиться с деятельностью нашего милого друга, однако, пока я должен заявить, что сейчас не самое подходящее время. Петру Лаврентьевичу нужна профессиональная консультация (он с нажимом произнес последние два слова, выделяя их иностранное происхождение), как только потребуется твоя помощь, я сразу же за ней обращусь, понял? — граф Долгоруков напустил на себя вид строгого начальника, не терпящего пререканий со стороны подчинённых. Чернов предпочел молча наблюдать за разворачивающимся спором. Николай с форменной улыбкой ответил: "конечно", не забыв вежливо поклониться. Граф Долгоруков, довольный завершением пререкания, обратился к Петру: — Любезный, надеюсь, вы оценили наше рвение работать с вами и с такими важными решениями. Давайте ваши рукописи, я лично прочту и поработаю с каждой из них. Мы обсудим с вами каждый пункт, каждый параграф, да что уж там, каждый абзац. Чернов протянул графу портфель, но не собирался отпускать его так быстро. Он внимательно смотрел на Долгорукова, обдумывая предложение. — Я надеюсь, вы исполните каждое из сказанных вами слов, — глаза Петра недобро блеснули. — вы же понимаете важность этих бумаг. Обдумайте всё хорошо, я рассчитываю на ваши помощь и поддержку в таком нелёгком деле. — Всенепременнейше, мой дорогой. Всё будет в наилучшем виде. — Граф Долгоруков попытался улыбнуться как можно искренне. Чернов удовлетворенно кивнул и наконец выпустил портфель из рук. Долгоруков чуть поклонился и пожелал Петру всего самого наилучшего. Затем быстро развернулся на каблуках и направился в сторону своего кабинета. Николай продолжал стоять возле посетителя и не двигался, смотря вслед графу. — Разве, вы, голубчик, не должны вернуться к своим обязанностям? — Чернов соблаговолил обратиться к растерянному Перовскому. — Да, конечно. Удачи вам. — Николай неловко сделал полупоклон в сторону Петра Лаврентьевича и быстро зашагал вглубь здания, с целью догнать графа. Он не видел, как Чернов кисло улыбнулся и вышел на улицу. Графа Долгорукова Николай Перовский нашел весьма быстро. Тот был занят более важными вещами, чем бумаги Чернова. Он увлеченно читал газету, которую ему принесли ранее и, казалось, не обращал внимания на незванного посетителя. — Ваше сиятельство, простите, но я могу задать вопрос? — Перовский попытался ненавязчиво заявить о своем присутствии. — А, мой дорогой Николя́! Что вы хотите узнать? — граф, улыбаясь, оторвался от чтения газеты. Николай неловко потоптался на месте и всё же решился спросить. — Вы не собирались даже притрагиваться к рукописям господина Чернова, ведь так? — его голос звучал не особо уверенно, хоть Перовский и попытался принять непринужденный вид. Было заметно, что вопрос не понравился Долгорукову. Улыбка сразу пропала с его лица, вместо нее появилось выражение недовольства. — Николай, я очень устал за сегодняшний день, — граф больше не пытался быть дружелюбным по отношению к подчинённому. — тем более, я не намерен работать сегодня. Я разберусь с этими делами завтра, может, послезавтра. Это понятно? — Понятно, только мне хотелось бы узнать. Николай не успел закончить фразу, как граф Долгоруков его перебил: — Никаких больше вопрос, я не готов на них отвечать. И вообще, ты тоже можешь быть на сегодня свободен. Хорошего вечера. Перовский понял, что диалог не намерен продолжаться, поэтому поблагодарил графа и, поклонившись, вышел в коридор. Его била мелкая дрожь, но в своих последующих действиях он был уверен как никогда в своей жизни. Николай кинулся на улицу в попытке догнать уже ушедшего Чернова. Петр Лаврентьевич казался ему последним шансом. Парень несколько невежливо выбежал на мостовую, даже не попрощавшись с караулом. Лишь мельком он успел увидеть, как Чернов поворачивает за угол, почти в самом конце мостовой, и бросился вдогонку. Несколько прохожих в страхе шарахнулись в сторону, завидев бегущего Перовского. Николай не обратил внимание на неодобрительные взгляды, его волновало лишь то, что ему жизненно необходимо было догнать мужчину и поговорить с ним. — Петр Лаврентьевич, погодите, пожалуйста! — крикнул Перовский, сумев сократить расстояние между ними. Чернов удивленно обернулся и был шокирован ещё больше, когда заметил запыхавшегося молодого человека. — Боже мой, как вы меня напугали! Что-то случилось? Я что-то забыл у вас? — обеспокоенно спросил Петр. — Нет, нет, ничего такого. — Николай пытался перевести дух. — Мне просто необходимо поговорить с вами, поймите, это очень важно и не терпит отлагательств. — Это просьба от графа Долгорукова? Простите, но я бы хотел говорить с ним лично, если это касается моего дела. — мужчина сделал шаг назад, показывая, что у него нет времени на пустые разговоры. Перовский яростно замотал головой и вытянул руку вперёд. Сейчас самое главное было действовать осторожно и не спугнуть недоверчивого чиновника. — Я прошу вас, выслушайте меня. Это моя просьба, личная, но слегка касается и его сиятельство. Только поймите, это очень важно для меня. Мы может отойти в сторону? — Николай указал в сторону безлюдного переулка и на лице Чернова возникло выражение отвращения. Он смотрел на молодого парня с нескрываемым недоверием и, к предложению отойти в переулок отнёсся настороженно и негативно. Петр долго смотрел на, почти умоляющего его на коленях, Перовского и, скрепя сердце, согласился уйти с оживленной улицы, но лишь на несколько минут, не больше. Николай облегчённо выдохнул и первым шагнул в тень большого дома. Когда они отошли на почтительное расстояние от мостовой, он повернулся к Чернову и еле слышно проговорил: — Мне надо поговорить с вами по поводу вашей работы. Я знаю, чего вы хотите на самом деле. Однако, мужчина никак не отреагировал на это заявление. Петр все ещё не доверял подозрительному Перовскому и сделал вид, что не понял, о чём идёт речь. — Пообещайте, что этот разговор останется только между нами. — Николай сложил руки в молящем жесте. — Молодой человек, я все ещё решительно не понимаю, что вы пытаетесь мне донести, но с уверенностью могу сказать, что это пустая трата времени и я прошу вас окончить побыстрее. Впервые в жизни Перовский выглядел таким растерянным. Он не мог говорить напрямую, так как не был уверен в искренности собеседника и в том, что тот не выдаст его при удобном случае. Надо было прощупать почву, но сделать это быстро, так как Чернов всем своим видом показывал, что его терпение подходит к концу. Николай решился на отчаянный шаг. — Ваши работы, они же основы для более радикальных вещей, ведь так? Перовский не успел сообразить, как оказался прижатый спиной к кирпичной стене дома. Чернов крепко держал его за грудки и, несмотря на явную разницу в возрасте, выглядел весьма угрожающе. Он нервно огляделся по сторонам и убедился, что эту сцену никто не видит. — Кто вам такое сказал? — прошипел мужчина, не ослабляя хватки. — Отвечайте! — Никто, никто мне этого не говорил, я сам все понял, клянусь! — скороговоркой произнес Николай и лишь после этого его отпустили. Петр глядел на молодого парня исподлобья и потирал кисти рук. Не надо было приходить сегодня в Совет, жена же говорила, что это будет плохой идеей. — Клянусь, никто мне ничего не говорил. — севшим голосом повторил Николай. — Поймите, я сам работаю над таким же. Я увидел в вас единомышленника и подумал, что мы сможем друг друга понять и поддержать в общей идее. — Думать это точно не ваше. — надменно бросил Чернов. — Я не знаю чем вы занимаетесь, но имейте в виду, что я вам не друг и я понятия не имею, что вы пытаетесь мне донести. И ещё. Если хоть одна живая душа узнает про этот разговор, я клянусь вам Господом Богом, вы не увидите белого света никогда в своей жизни. Петр смерил взглядом бледного Перовского и пошел прочь из переулка. — Я думал, вы поймёте меня. Думал, что вы сможете мне помочь! — крикнул Николай уходящему мужчине. Чернов на секунду замер. Он задрал голову наверх и, не оборачиваясь, бросил: — Значит, вы ошиблись. Но Перовский и не думал отступать. Он быстро нагнал Петра Лаврентьевича и встал перед ним. — Я прошу вас. Я умоляю вас. Пожалуйста, помогите мне. Я хочу к вам присоединиться, я хочу работать с вами. Дайте мне шанс. — Николай попытался применить свое невероятное обояниение и даже показалось, что это сработало. — А где гарантии, что вы не засланный казачок? — Чернов улыбнулся и скрестил руки на груди. Парень оторопел. Он никак не ожидал такого вопроса. Он подумал, что само предложение уже было доказательством его искренности. — Гарантии? Я не знаю. Но я готов поклясться вам, что я не скажу никому ни слова о нашем разговоре и я ничего про вас никогда не слышал и вообще вижу вас впервые. — торопливо проговорил Перовский и попытался улыбнуться. — А, снова клятвы. — Петр махнул рукой и поглядел в сторону. — Какой толк мне от ваших клятв? Если вы их не сдержите, то умрете или потеряете что-то ценное, ведь так? Главное — что если вы кому-то проболтаетесь, то я тоже могу потерять что-то ценное или вовсе умереть. Мы оба рискуем, но мне в любом случае достанется больше вас. Так почему я должен вам доверять? Мужчина испытывающе посмотрел на Николая. Последний попытался выкинуть последний козырь, с надеждой, что в этот раз ему точно повезет. — Я готов довериться вам. Перовский произнес это как можно искренне. Он уже и не надеялся, что Чернов согласиться, но на удивление, мужчина утратил невозмутимое и язвительное выражение лица и выглядел потерянным. Он глядел на Николая с широко раскрытыми глазами и не мог выдавить из себя ни слова. Перовский, наконец, улыбнулся по-настоящему, предчувствуя, что удача была на его стороне. Чернов всё же смог выйти из оцепенения и, немного растерянно озираясь по сторонам, собрался с духом и произнёс: — Хорошо, хорошо. Вы не убедили меня до конца, но допустим я вам поверил. Если вы так жаждете доказать свою преданность, то можете прийти ко мне в другое место. Николай окончательно просиял. Он не верил, что смог договориться и пробить лёд этого несговорчивого Чернова. Перовский затаил дыхание и не перебивал мужчину. — Я дам вам адрес. Подойдёте туда к определенному времени. Там точно не будет случайных свидетелей и общаться будет приятнее, чем здесь. — Петр бросил неприязненный взгляд на стены зданий, между которыми распологался переулок. — Я вам не верю, помните это, но могу сделать исключение и узнать о ваших настоящих намерениях. Уверенность Николая слегка снизилась, но он быстро взял себя в руки и уверенно закивал: — Я обязательно прийду. Я думаю, мы сможем узнать друг друга лучше. Чернов смутился от последней фразы, но тоже попытался улыбнуться. Но получилось что-то вроде гримасы, поэтому мужчина натянул на себя маску безразличия и решительно развернулся. — Косая линия Васильевского острова, дом n, второй этаж. Не приведите за собой хвоста. Иначе я потеряю к вам те хрупкие нити доверия, которые есть у меня сейчас. — сказал Петр Лаврентьевич, не глядя на Перовского, и направился в сторону оживленной улицы. — В пятницу, в два дня. — добавил Чернов и выскочил из переулка. Николай только смотрел ему вслед. Они даже адекватно не попрощались. Второй раз за день Перовский пребывал в смешанных чувствах. Он исполнил давнюю мечту — нашел единомышленника, но это не принесло ожидаемой радости. Вместо этого появилось чувство, что ему нельзя опозориться и испортить отношения с этим загадочным Черновым. Николаю казалось, что всё должно было пройти гораздо проще и быстрее, но всё было куда запутаннее, чем в мечтах. Парень почти физически ощущал, как большой груз ответственности ложиться на его, спасибо матушке-природе, широкие плечи. Ему следовало начать с большей щепетильностью относиться к собственной безопасности, так как теперь в зоне риска был не только он сам, но и новый знакомый. Нельзя было раскрывать все карты сразу, но и было необходимо доказать свою преданность и готовность работать. Николай даже представить себе не мог с чем он столкнулся. Ему просто хотелось верить, что теперь его жизнь будет не такой скучной и медлительной, какой была бо́льшую часть времени. Он вступал на скользкую дорожку и должен был держать равновесие до конца. Ведь на другой конце этой дорожки за ним внимательно следил Петр Лаврентьевич Чернов. — Я обязательно прийду. — прошептал Николай и пошел к противоположному выходу из переулка. Возвращаться сегодня в Совет он не планировал. Желание выспаться впервые за долгое время захватило его полностью. Он решительным шагом шел по направлению к своему дома, прокручивая в голове адрес следующей встречи. Теперь всё будет по-другому.