Сын Израилев

***

POV/АЛФИ Разговор с моей фиктивной супругой, спустя годы молчания, привел меня в слабый ступор и приятное удивление. Но её девичья манера тянуть с правдой медленно, но верно, выводила меня из себя. — Ты слышишь меня? — Я сидел на кровати в брюках, пока Мэри Голдсмит — моя любовница, лениво расстегивала на мне рубашку. Она, обнаженная — одеяло прикрывало ее лишь до пояса. На инстинктах я лицезрел ее высокую грудь, ждущую ласки, а она не сводила глаз с меня — обеспеченного, пусть и местами седеющего возлюбленного. Рабочий день завершается, приближается рабочая ночь. — Да, — робко ответила Изабель, возвращаясь к этому вымученному с её стороны разговору. — Тогда, быть может, ты объяснишь мне, что там со Шломо, прежде чем лопнет мое последние терпение, мать твою? Изабель каким-то трудом сдержалась и не ответила на мою очередную провокацию. Я даже представил, как она закусила губу и увела в сторону свои большие карие глаза. — У него сложный характер. Как раз формируется… — начала было моя женушка. — М-м, и в этом, очевидно, моя вина, так? Ты хочешь сказать, что Шломо такой же тяжелый на подъем, как и я? Ясно. За эти годы можно было и сменить пластинку. — Я этого не утверждаю, — живо возразила Изабель, хотя нечто подобное и крутилось у нее на языке, и я не сдержал улыбки. — Просто пытаюсь ввести тебя в курс дела. — Мне попросить прощения у Всевышнего за то, что мальчик уродился в меня? — съязвил я, но Изабель только досадливо вздохнула, собираясь с силами. Мэри, оставив свои попытки снять с меня рубашку, игриво обняла меня и прижалась обнаженной грудью. — Он безобразничает дома и в детском саду. Все время злится и дерзит. А недавно он швырнул карандашом в миссис Сандерс за то, что та попросила его дослушать сказку. Та пригрозила, что вызовет родителей и пожалуется им на его поведение. Шломо ответил, что его отец живет в Лондоне и он не приедет из-за такого пустяка, как его сын, потому что ему нужна только его проклятая работа. Да, проклятая. Знакомое словечко, не так ли? Я втянул воздух сквозь стиснутые зубы: услышанное потрясло меня. — С чего бы Шломо говорить подобные вещи, а, Алфи? — требовательно спросила меня Изабель. — Получается, что ему дали это понять. Он еще слишком мал, чтобы додуматься до такого самостоятельно, значит, эти слова он услышал от кого-то другого. — Думаешь, от меня? — я был раздражен, — Ты… хочешь сказать, что я наговорил ему этой чуши? — Не знаю! — огрызнулась Изабель, и я почти ясно увидел, как она нахмурила свои брови. — Потому что малыш молчит! Короче, — продолжила она, — Шломо отказывается ехать завтра в Лондон. Он визжит, как поросенок, и заливается плачем, понимаешь? Твердит, что не нужен тебе. Я почувствовал неприятное ссаднение в груди. Мой единственный ребенок с чего-то решил, что он мне не нужен. Что за ерунда? Или это фокус Изабель? Мэри гладила меня по груди, и целовала в плечо. Я оттолкнул ее, зная, что позже пожалею об этом. — Так ты позвонила, чтобы уговорить мою мать не приезжать завтра за Шломо, верно? — начал я развивать мысль вслух. — Чтобы окончательно выкинуть меня из своей жизни? Хитро. — Ты и так не имеешь никакого отношения к моей жизни, — ответила она грубо. — Ты яростно жаждешь развода, а потому пошла даже на такие уловки, чтоб меня. — я недоверчиво покачал головой, будто Изабель могла это увидеть. — Очевидно, в твою красивую голову не приходило такой славной мысли, что именно это и является первоисточником проблем Соломона? И очень может быть, — решительно продолжил я, — что мне не надо искать того, кто оговаривает меня перед моим же сыном! — Что? Ты думаешь, что я стану уверять Шломо, будто он для тебя ничего не значит? —Изабель задохнулась от возмущения. Оскорбленная леди тут же завелась. — Если так, то включи мозги, долбанный семейный эксперт, — съехидничала она. — Это не я тороплюсь вступить в брак, как только развод обретет законную силу! И вовсе не я собираюсь навязать моему сыну настоящую злую мачеху из сказки, грязную суку, которую ты не оставлял даже будучи со мной! Счастливой свадьбы! Мазал Тов! Грохот и быстрые гудки подсказали мне, что Изабель бросила трубку. Я улыбался, как дурак, от осознания, что она ревнует меня, набирая ее номер. Раз, два, три, четыре… Трубку упрямо не снимали, и я молниеносно пришел в раздражение, поднимаясь на ноги. Я позвонил снова через десять минут. Через десять долгих минут, в течение которых я ходил по комнате взад-вперед, ожидая, пока Изабель успокоится, и удивлялся, до чего же быстро эта девушка потеряла контроль над собой. Впрочем, это у неё получалось лучше всего. Именно по этой причине нашем бумажному браку не суждено было продлиться долго. Я знал ее отца с детства. Редкие семейные праздники позволяли ли наблюдать за тем, как Изабель меняется с каждым годом, разрастаясь из гадкого лягушонка в прекрасную девушку. Впервые достаточно близко мы разговорились с ней в лондонской Синагоге, когда Изабель приехала с родителями на Хануку. Ей было пятнадцать или шестнадцать. А мне уже смело шел четвертый десяток. Явившись туда на праздничную молитву, я ушел оттуда с мыслью, что однажды я загребу под себя весь Лондон и эту девчонку. Я знал, что это было неизбежно, вспомнив, как мне хватило одного взгляда на неё, чтобы зажечься сексуальным желанием в таком святом месте. Я проигрывал одно судебное дело за другим после обвинений в краже и разбое. Чтобы удержаться на воле, мне нужна была жена, которая находилась бы на моем иждивении. Изабель идеально подходила на эту роль, будучи ученицей старшей школы. Однако, её родители отнеслись к моей кандидатуре с подозрением. Папаша-раввин, убежденный в соблюдении всех правил еврейской свадьбы, скрепя сердце, позволил мне заключить брак с его единственной дочерью. А у меня не было времени на прелюдии: сватовство, выкуп, помолвку, и выжидать после неё положенные полгода, прежде чем стать семьей. Всё произошло очень стремительно: белое платье, обмен клятвами и золотыми обручальными кольцами; а ещё я пригубил ее лоб — на большее по еврейским обычаям я не имел права претендовать. Изабель стала моей, но в первую брачную ночь после двухдневных гуляний, охвативших почти весь Камден, она отправилась назад, в отчий дом, в сопровождении настороженных и презирающих меня родных дядь. Вспоминая злые лица, я до сих пор нахожу их смешными. Как эти сторожевые псы упустили тот момент, когда мы с Изабель стали любовниками. Видимо, давление этих выблядков на девушку сыграло свою роль — она пришла ко мне сама среди ночи, заплаканная и опечаленная, каким-то образом добравшись из Оксфорда в Камден. И все пошло неправильно… слова утешения, на которые я был вряд ли уж способен, горячий чай и мои холодные руки, которыми я грел ее. Большая спальня, ночь и ярко потрескивающий камин, согревающий пространство вокруг. Ворс ковра, в который я запускал пальцы, склоняясь к её обнаженному телу, словно удерживал меня от более грубых, садистских движений, привычных мне и моему стилю жизни. Я целовал её, как не целовал ни одну женщину до нее, запуская язык в её смущенный ротик, собирая сладость напитка. А некоторое время спустя мы превратились в заклятых врагов. Наш супружеский роман протекал весьма бурно и темпераментно — от страстного начала до отвратительного финала. И окончательный разрыв произошел через несколько часов после яростной ссоры — последней попытки удержать то, что оба намерено разрушали. В постели все было замечательно. Но стоило кому-то из нас вылезти, как уже через несколько минут начиналось выяснение отношений. В тот раз я взорвался, как обычно, добившись того, что на следующий день у Изабель начались преждевременные роды, как сказал доктор. В тот вечер я пил в пабе, пытаясь понять, когда я перешел черту и позволил себе ударить женщину. Для меня давно не было ничего святого, но это был перебор. Изабель же была дома, в постели со Шломо, пока моя семья присматривала за ней, опасаясь новых осложнений. Едва оправившись, следующим утром, Изабель покинула Лондон вместе с Шломо. И я никогда не прощу ее за то, что она лишила меня сына, а сына — отца.