Лисий сон

Осень Коё не радует. Хоть разноцветно-пурпурные листья и подходят ее длинным вьющимся волосам, которые она собирает на затылке и прикалывает шпилькой на японский манер, это время, безусловно, несет за собой разочарования. Чего только стоит усталость от постоянных и скучных занятий. Она поступает в неплохой столичный университет на кафедру японской культуры еще летом и, в преддверии учебного года, переезжает в общежитие. Желтый чемодан Коё с глухим стуком везет за собой. Парни проводят ее долгими зачарованными взглядами, да оно и понятно: по-девичьи легкая, но уверенная поступь, белое платье, по крою напоминающее кимоно, алые цветы, вышитые нитками, черная окантовка, подчеркивающий фигуру пояс — Коё Озаки выглядит по всем меркам восхитительно и дышит не осенью — весной, но вынуждена оставаться здесь, не в силах изменить время. Один из этих парней смотрит несколько иначе, и Коё сразу отмечает неподдельный интерес; у него темные волосы до плеч и тяжелый рубиновый взгляд, несущий перемены. Она почему-то уверена, что встретит его ещё не раз. Уже на ресепшене общежития она узнает имя новой соседки и несколько раз проговаривает про себя, чтобы запомнить: «Акико, Акико Йосано, медицинский». Она поднимается в комнату. Одна кровать уже занята, на ней грудой лежат вперемешку тетради, кофты, зажигалка и декоративный нож. Коё выкладывает одежду из чемодана и выходит осмотреть общие комнаты и, пройдя к кухне, замирает в дверном проеме. Незнакомая ей девушка с непринужденным видом готовит кофе у стола, на ней — топ и черные широкие штаны, такие длинные, что ткань елозит по полу. Вздрагивает в обнажившихся участках бледная кожа, доводя до дрожи и ее саму. — Здравствуй. Коё, верно? Мне рассказали, как ты выглядишь. — Озаки кивает, и ей протягивают руку. — Йосано. С этого дня меняется слишком многое. Напуганно звенят вечерние чернила комнаты, вздыхают увядающие цветы на платье. Коё обычно садится за третью парту, и на совместных занятиях Йосано составляет ей компанию. Мори Огай — тот самый юноша, который, оказывается, тоже с медицинского факультета — сидит перед ней, то и дело оглядываясь и что-то бросая Йосано. Коё рисует в тетради. Появляются на полях размытые силуэты гор, кинжалы, мутные туманные реки. Распускаются силуэтами и слова. Коё пишет на японском, чтобы Йосано не могла прочитать, потому что это — про нее, потому что ложится хрупкая паутинка-душа на строчки за полями, потому что вырисовывают они чувственность. Коё описывает каждую мелочь, их первую встречу, плоский живот, чуть согнутые вперед плечи — Йосано сутулится, когда расслабляется, и в эти моменты выглядит до того безоружно и мило, что ее хочется обнять. Коё рассказывает про спокойное выражение лица, темное встрепенувшееся каре, ложку, медленно описывающую круги в чашке растворимого кофе; про равнодушную легкую улыбку, первую фразу. «Коё, верно?» — звенит в ушах, всхлипывает, и алый цветок почти ощутимо колет изнутри горло. Озаки думает, что сначала шипы разрастаются в душе, и потом уже искалывают легкие и глотку, перекрывая дыхание, раздирая до крови. Она сама не знает, в какой момент так сильно и невесомо отдалась искренности, когда пропала в этой бесконечной веренице деталей. Ночь в их комнате зачастую невыносимо хрупка, и, когда Коё не может заснуть, она подходит к окну. Отражается в зеркале ночная небесная гладь, тикают часы словно сквозь толщу воды. Зеркало — шум на старом телевизоре, проектирующий ее отражение, искажающий все, что видит. Струятся искорками капли из уголков глаз — от усталости и терзаний в горле и голове. Пылают бледным слепым светом три полумесяца — цветок, сотканный из бесконечных нимбов, из печали, взглядов, зеркал. Из месяца на небе, месяца в отражении, месяца-капли. Коё снова не может объяснить, что с ней происходит, но это больше, чем сон, больше, чем мир, больше, чем что бы то ни было. Йосано кажется такой далекой от нее, иной, что она даже не решается поговорить о чем-то простом, не то, что о чувствах. Коё Озаки оставляет все на бумаге, чиркает признание в любви соседке по парте на японском, думая, что так его не смогут прочесть. Акико Йосано переводит скучающий взгляд на тетрадку и замирает. Она достаточно хорошо знает японский, чтобы понять, что там написано. И с того момента все опять неуловимо меняется — исключительно вежливая Акико, относящаяся к Коё, как к знакомой, начинает больше рассказывать и откровенничать. Показывает, что нож на самом деле не декоративный — «а что, ты думаешь, я зря поступила в мед?» — а зажигалка у нее так, на всякий случай. Начинает приглашать в библиотеку, чтобы вместе посидеть за книгами, склоняется над ухом на парах и что-то бессвязно шепчет, и Коё прикрывает дрожащие ресницы — от такой близости и тепла желанного тела перехватывает дыхание, разъедает тягучей нежностью. Мори бросает на них многозначительный взгляд, хмыкает и отворачивается к доске. И цветок, как со временем замечает Озаки, больше не царапает легкие. Йосано ласково улыбается ей на кухне — знакомая обеим сцена повторяется, горячий кофе обжигает пальцы через надщербленный фарфор. Ее тело изгибается шелковой лентой, и Коё не может оторвать взгляда; а потом Йосано приглашает ее в кино, якобы, остался лишний билет, они берут один большой попкорн на двоих, наклоняясь поближе, и костяшки пальцев трутся в картонной коробке — острые звезды разных галактик, граничащих между собой. Коё сидит на скамейке возле университета и ждет Акико. Она — легкое рыжее облако, Йосано — дивная трехлунная ночь. Коё тянется к ней, берет за руку, опускает голову на плечо; их ждет вечер, вечность, сладкий сон на сдвинутых вплотную кроватях — теперь, наконец, она может спокойно спать. И у Коё остается только один вопрос, застрявший вместо цветка в горле — откуда о ее чувствах узнали? Йосано молчаливо ловит его с губ губами и совершенно серьезно заявляет: — Тебе очень повезло, что я учила японский. А иначе кто знает, решилась бы я?