Натурщик

      Жарко. Это слово — единственное, которое еще способен выдать мозг Кавеха. Летом в Сумеру действительно жарче, даже чем в Натлане. Настолько, что с приходом теплого сезона все фонари в городе сменяются деревянными факелами, ведь простые свечи просто тают от жары. Настолько, что и сам Кавех тает тоже, с такой силой, что его тело сейчас готово стечь на пол в доме Аль-Хайтама. Его хмурому соседу вдруг взбрело в голову заняться живописью, и лучшего натурщика, чем Кавех, ему было не найти. Манипулируя чувством вины за разбитую капсулу с древними знаниями, секретарь академии содрал с Кавеха рубашку на пару с брюками и усадил на кушетку в гостиной, почти швырнув в него отрез какой-то вульгарной красной газовой ткани. — И что я должен сделать с этим огрызком? — спрашивает Кавех. — Из нас двоих ты заканчивал факультет изобразительного искусства, — невозмутимо заявляет сосед. — Сделай красиво.       Кавех-то умеет делать красиво, а вот Аль-Хайтам вряд ли. И архитектор делает, несмотря на все его неудовольствие. Он раскидывается на кушетке, накидывая на свое плечо легкую ткань, прикрывая все стратегически важные места, и надеется, что Аль-Хайтам быстро поймет, что для такого дела его неспособные к искусству руки не созданы. Изящные черты лица Кавеха заостряются почти высокомерно, когда он поворачивает голову в профиль и велит соседу приступать.       Кажется, улица за окном раскаляется до всех шестидесяти градусов, превращая дом в сауну, потому что другой причины тяжелому дыханию Аль-Хайтама Кавех просто не видит. Любой нормальный человек в Сумеру в такую погоду ходит чуть ли не совсем без одежды, но секретарь упрямо кутается в свою мантию, поднося грифель к холсту, делая торопливые отрывистые штрихи на бумаге. Под взглядом секретаря полуобнаженного архитектора вдруг почти ощутимо морозит, словно он сидит на куске льда, а не на теплой мягкой кушетке, наполовину прикрытый драпировкой алой ткани.       Очень скоро собственная поза начинает казаться Кавеху какой-то излишне компрометирующей. Изначально он почти лёг на кушетку, согнув одну ногу в колене, откинувшись назад на выпрямленные руки так, что из-за жалкого кусочка ткани выглядывали абсолютно все крепкие мышцы натренированного тела. Сейчас архитектору становилось почти неуютно от того, как пристально и внимательно его рассматривал Аль-Хайтам. Хотелось завернуться от стыда в жуткий отрез ткани и с позором сбежать, но секретарю, кажется… Нравится это зрелище.       Спустя некоторое время Кавех, кажется, западает в собственные мысли так глубоко, что он так и не слышит шелеста грифельного стержня. Он ведь рисует? Повернув голову в сторону Аль-Хайтама, светловолосый с прищуром наблюдает за движениями крепких рук за мольбертом. Все-таки художник из соседа паршивый — он двигает руками по холсту так монотонно и лениво, что Кавех не ждет увидеть ничего лучше детских каракулей. — Не смотри на меня, — колючим голосом пронзает его сосед. — Не очень-то и хотелось.       Фыркнув, Кавех возвращает голову в исходное положение — в профиль. Он сидел достаточно близко, так, чтобы Аль-Хайтам смог разглядеть каждый миллиметр его кожи. В искомом положении головы наблюдать за секретарем боковым зрением было практически невозможно. Слуха касается влажное перемешивание красок кистью на палитре, и архитектор на мгновение прикрывает глаза, представляя медовый запах масляных красок. Кавех смотрел на пролетающих за окном птиц, на мозаичный потолок, но чужое шумное дыхание мешало сосредоточиться и уплыть в собственные мысли. — Почему ты не разденешься, если тебе жарко? — Я сам решу, что и когда мне сделать.       Аль-Хайтам дышал так загнанно, словно его легкие сдавила толстая бетонная плита. Архитектор без взгляда мог чувствовать, как испарина проступает на чужой коже и пряди серебристых волос липнут ко лбу. Краем глаза он расплывчато наблюдал, как высоко вздымается крепкая грудь на каждом вдохе. Секретарь закидывает одну ногу на колено другой, прокашливаясь, и Кавех дергается, когда носок туфли пролетает в опасной близости от края накидки — еще пара сантиметров, и обнажился бы полностью, от чего было бы еще более неловко. Настолько, что Кавех бы точно убежал. Сморгнув мимолетный страх, Кавех сгибает ногу в колене чуть сильнее, чтобы скрыть бедром побольше оголенной кожи. Всё его тело отчего-то держится в непонятном напряжении. — Ты можешь хоть минуту посидеть спокойно? — Скажи спасибо, что я вообще согласился на эту авантюру!       Секретарь шипит на него, пронзая профиль лица взглядом, а Кавех гордо вскидывает подбородок, не собираясь сдаваться. Выдохнув сквозь стиснутые зубы, Аль-Хайтам продолжает двигать руками за холстом, но Кавех так заслушивается его сорванным дыханием, что все еще не слышит штрихов грифеля по бумаге. Неужели уже закончил с наброском и приступил к цветам? Он так шумно смешивает краски, что это начинает даже раздражать. Каждый чужой вдох так плотно врывается в подсознание, что архитектор и сам начинает дышать в такт, так же исступленно, словно бежит марафон. Спустя какое-то время тяжелые вздохи соседа начинают казаться даже… Соблазнительными. Он смутно чувствует воспаленным от жары мозгом, как плоть под алой тканью против воли медленно наливается кровью, и член оседает тяжестью на бедре, оставляя каплю смазки на светлой коже. Почему сейчас?!       Кавех практически бесшумно сглатывает и молится всем известным богам, чтобы кусок ткани с ракурса Аль-Хайтама прикрывал все его стратегически значимые места. Свободной рукой, сокрытой от глаз, Кавех стискивает непослушный орган у основания, закатывая глаза, пока «художник» не видит. «Ну же, успокойся» — просит он собственное тело, стискивая до боли, но заводится от этого еще сильнее. Аль-Хайтам продолжает тяжело дышать и расслабленно качает туфлю на носке закинутой на колено ступни. Стискивая губы в тонкую линию, архитектор привыкает к мерному покачиванию чужой ступни и в такт ей мелко двигает кольцом пальцев вдоль ствола прямо под головкой. Ему кажется, если дать себе совсем небольшую поблажку, ничего не случится. Может быть, если он даст себе это, его тело успокоится?       Сдерживать себя и свой постыдный голос становится еще сложнее, когда Аль-Хайтам с тихим стоном выдыхает, отнимая руки от мольберта, и долгие секунды смотрит на Кавеха, впившись в края холста ладонями. Из-за холста, закрывающего добрую часть его тела, у архитектора остается еще больше пространства для фантазии. Ладонь Кавеха вздрагивает, когда он весьма ощутимо оглаживает свою головку большим пальцем. Все его тело покрывается испариной еще сильнее, возбуждение только растет, и архитектор навряд ли уже способен остановиться. Но ему нужно это сделать, пока не поздно. — Получается? — язвит он и все же бросает острый взгляд на соседа, пытаясь скрыть волнение в голосе. — Что, хочешь взглянуть на мои старания?       Между чужими приоткрытыми влажными губами змейкой скользит кончик языка, и Кавех чувствует жажду почти ощутимо. Жажду, которая толкнула бы его впиться поцелуем в чужие уста, шептать его имя совсем без злобы, пропускать серебро волос через пальцы, в исступлении подводя себя самого все ближе и ближе к краю нирваны.       Кавех не отворачивается, открыто смотрит на жадно дышащие губы, на полуприкрытые глаза, и вдруг теряет равновесие. Взмокшая опорная рука соскальзывает по гладкому каменному краю кушетки, и тело распластывается по ней полностью. Приносящая удовольствие ладонь неосторожно шлепает прямо по напряженной плоти, и Кавех до хруста гнется в пояснице, обеими руками зажимая себе рот. Выгнувшись доброй дугой, архитектор хрипит в крепко прижатые ладони и с позором обнажает свое тело в особенно пикантных местах полностью. Ткань оборачивается вокруг ствола тугой удавкой, вызывая яркую вспышку в глазах.       В ушах звенит с такой силой, что светловолосый не в состоянии услышать довольный смешок со стороны и грохот упавшего на пол мольберта с абсолютно чистым холстом. Отойдя от стыда и шока, Кавех видит чистый лист и захлебывается возмущением: — Аль-Хайтам, ты… Ты!       Секретарь скидывает одну ногу с другой и разводит колени широко в стороны, не прекращая медленно гладить себя там, где Кавех только что скрытно касался себя. Хрипло выдохнув, свободной рукой Аль-Хайтам расстегивает мантию, и та глухим шорохом стекает к его ногам. Архитектор во все глаза неотрывно следит за тем, как пальцы скользят вдоль по влажной коже, останавливаясь в жалком сантиметре от головки. Пересохший рот вдруг наполняется слюной. Аль-Хайтам стонет, на секунду откидывая голову назад, но почти сразу же возвращает голодный взгляд к телу на каменной кушетке. Он совсем не смотрит ему в глаза — он смотрит на подрагивающий живот, крепкие бёдра, предплечья, грудь… Всюду по его телу скользит этот ненасытный взгляд. Кавех вдруг понимает, в каком положении находится, и быстро накидывает на себя жалкий алый кусок ткани. Секретарь разочарованно рычит и движения ладони на его возбуждении прекращаются. — Снова портишь мне все удовольствие. — Ты хоть понимаешь, что творишь?! — Именно то и делаю — творю.       Аль-Хайтам соскальзывает с противоположной кушетки и сердце Кавеха подлетает прямо до горла от вида того, как тяжело его член качается под собственной тяжестью. Секретарь крадется к нему, как змея, готовящаяся к прыжку для того, чтобы гибко обвить тело своей жертвы и жадно удавить кольцами собственного. Оказавшись совсем рядом, Аль-Хайтам дергает отрез газовой ткани с загорелой кожи и ее конец щекотно пробегается по телу, вызывая в теле архитектора дрожь. Встав одним коленом на мягкую обивку мебели, секретарь стремительно склоняется над подтянутым телом и широко проводит языком по животу Кавеха, собирая выступившую на коже от жары испарину. Алое марево перекрывает все зрение Кавеха неплотно, так, словно Аль-Хайтам накинул кусок той ткани на его глаза. — Так ты ничерта не рисовал?! — возмущается Кавех, пытаясь сесть.       Аль-Хайтам прижимает его тело обратно, надавив ладонью на грудь, после чего пальцы его соскальзывают на шею, несильно придушивая. Его губы продолжают уверенно скользить по влажной коже Кавеха вверх, забирая своими лепестками его напряженные соски, проводя кончиком языка вдоль ключицы и вверх по шее. Аль-Хайтам с упоением смакует всю соль и сладость чужого тела и искренне наслаждается видом, не закрывая глаз ни на секунду. Кавех впивается в его волосы пальцами до боли, оттягивая от кожи несмотря на то, как сам дрожит от наслаждения чужими прикосновениями. Послушно оторвавшись от чужого тела, Аль-Хайтам стискивает чужую шею чуть сильнее и поднимается выше, заглядывая в лицо. Кавех сразу же отворачивается, глядя на чистый холст, разбросанные краски, кисти и сломанный надвое грифельный карандаш. — Ты же надругался над искусством! — шипит Кавех, возвращая взгляд, полный недовольства. — Еще нет, но собираюсь, — хмыкает секретарь и сглатывает вязкую слюну, снова опуская взгляд на покрытую испариной грудь архитектора.       Всё тело Кавеха — чистое наслаждение. Его ровная кожа, не покрытая ни единым шрамом, россыпь родинок на плечах и шее, каждую из которых Аль-Хайтам порывисто целует, почти срываясь на несдержанный стон. Архитектор под ним снова изворачивается, но уже слабее, и всё движение его направлено не от источника воздействия, а к нему. Когда Кавех снова прогибается в спине, губы секретаря жмутся к его влажной коже только сильнее. Аль-Хайтам краем уха слышит, как Кавех, зажмурившись, ругается на него на известном им обоим языке и хмыкает, языком прокладывая себе путь вниз по торсу.       Он стягивает тело Кавеха с кушетки ровно наполовину, соскальзывая с нее самостоятельно. Без ощущения потери чести опустившись перед ним на колени, Аль-Хайтам не обделяет его вниманием — все бёдра архитектора вскоре оказываются покрыты влажными, а иногда и колкими от зубов поцелуями. Чужое возбуждение нетерпеливо подскакивает с каждым новым прикосновением к коже губами, языком, кончиками пальцев. Аль-Хайтам едва ощутимо проводит по внешней стороне бёдер Кавеха кончиками пальцев и тот содрогается от щекотки. Приподнявшись на локтях, Кавех нахмуренно сталкивается взглядом с глазами секретаря. — Настоящее изобразительное искусство — это трактат, который я только что вывел на твоей коже своим языком, — заявляет Аль-Хайтам, закидывая одно из бёдер Кавеха на своё плечо, спускаясь еще ближе к его возбуждению. — Да и ты сам… Еще то искусство. — Это ты меня похвалил или унизил? — шипит Кавех и обрывает свое изречение кратким стоном.       Аль-Хайтам не останавливается в своем желании поглотить его полностью и вбирает его ствол внутрь сразу наполовину. Кавех солёный от пота в эту жаркую летнюю пору, но для секретаря его кожа всё равно слаще мёда. Он чувствует, как чужое бедро на его плече напрягается и оглаживает его подрагивающей рукой, стискивая в ладони округлую ягодицу. Кавех откидывается обратно на кушетку, прикрывая ладонями рот и глаза, но в сознание все равно проникают пошлые хлюпающие звуки и чужие редкие низкие стоны. Хочется ответить ему что-нибудь колкое, но… Кавеху просто хорошо до потемнения в глазах.       Его желание возросло внутри до той самой планки, когда повернуть назад уже невозможно, а переступать черту совсем не хочется. Архитектор крупно дрожит, сдерживая свой рвущийся наружу предательский голос, но все равно отпускает его, когда чужая ладонь резко опускается на влажное бедро. Аль-Хайтам выпускает его из плена своего рта и смотрит нахмуренно вверх, встречаясь с алыми глазами. — Не сдерживайся, — подхрипловато шепчет он, слизывая каплю выступившей смазки с его головки. — Музыка — это ведь тоже искусство. — Что ты здесь вообще называешь музыкой?! — Твой голос, — Аль-Хайтам бесхитростно усмехается и совсем нежно целует внутреннюю сторону его бедра.       Это движение ощущается Кавехом еще интенсивнее, чем все предшествующие укусы. Он отпускает себя полностью, позволяет телу расслабиться в чужих руках, наконец, прекращая зажиматься. С первым незажатым губами стоном он чувствует, как тело секретаря вдруг начинает крупно дрожать. — В чём дело? — спрашивает он, снова приподнимаясь на локтях.       Секретарь смотрит в его глаза с такой плотной поволокой на собственных, что Кавех невольно задерживает дыхание. Аль-Хайтам снова проводит кончиком языка вдоль его ствола, собирая собственную слюну. Архитектор стонет чуть громче и его сосед вдруг сладко закатывает глаза и вздрагивает от его голоса. Осознав, какую власть над ним имеет его тело, Кавех почти сходит с ума.       Аль-Хайтам перед ним закусывает губу и почти с нежностью толкает Кавеха вглубь кушетки, чтобы улечься на спину самому. Архитектор содрогается, чувствуя, как кончик его носа легко проскальзывает по бедру, пока секретарь подтаскивает его ближе к своему лицу. Распластавшись на кушетке, Аль-Хайтам буквально укладывает Кавеха на себя, оказываясь лицом прямо между его бёдрами. Архитектор подскакивает, стоя на коленях, и смотрит вниз. Секретарь смотрит на него снизу вверх, и проводит языком вдоль чужого ствола до мошонки, жадно сглатывая слюну. Член Кавеха прямо напротив его губ и горла, и сравнивая размеры, архитектор с полной уверенностью может сказать, что способен буквально перекрыть ему кислород. — Знаешь, у тебя очень странное понятие об искусстве, — шепчет загнанно Кавех и шумно выдыхает, когда его собственный член шлёпает Аль-Хайтама по щеке. — Я ведь секретарь, а не художник, — он пожимает плечами лёжа под ним. — Но по моему скромному мнению ты вполне похож на произведение искусства. Я так вижу. — Ах, так?       Кавех шипит и обхватывает свой ствол у основания, направляя его между губ Аль-Хайтама, лишь бы заставить его перестать болтать. Свободную ладонь архитектор кладёт на чужое горло, придавливая к кушетке и не позволяя двигаться. Он проникает в него так глубоко, что у обоих звёзды пляшут перед глазами. У Кавеха от удовольствия, а у Аль-Хайтама — от нехватки воздуха. Архитектор смотрит вниз и закусывает нижнюю губу почти до крови. Вот оно, настоящее изобразительное искусство. Лицо секретаря краснеет, его глаза закатываются, на шее набухают вены от напряжения, когда Кавех заменяет ему собой кислород. Когда он выходит из тесноты его тела, секретарь прокашливается и дышит еще тяжелее, чем прежде. — Всё ещё похоже на искусство? — усмехается Кавех.       Вместо ответа Аль-Хайтам переводит дух за два глубоких вдоха полной грудью и самостоятельно направляет его возбуждение глубоко в себя. Параллельно его дрожащая ладонь падает на собственный, к удивлению Кавеха, болезненно напряженный член. Аль-Хайтам задыхается, гнётся в спине, но не отпускает его из плена губ, поглощая в себя полностью. Архитектор не может сдержать стона и двигается в нём сам, упираясь ладонью в чужую крепкую грудь. За несколько лишающих воздуха подходов Кавех окончательно лишает секретаря возможности говорить — Аль-Хайтам только и может, что хрипло стонать в перерывах, прикасаясь к себе и часто сдерживая самого же себя у основания, чтобы это представление никогда не заканчивалось.       Заломив обе руки секретаря ему же за голову, Кавех лишает его возможности касаться себя и неотрывно смотрит на качающуюся под собственным весом головку, что приподнимается над кожей живота каждый раз, когда он глубоко и безжалостно входит в чужое горло. Аль-Хайтам мычит от нехватки кислорода, давится, кашляет, но возбуждение не отпускает его ни на секунду. «Поистине странное представление об искусстве…» — думает Кавех, имея ввиду уже себя, потому что прогнувшееся в пояснице в жажде прикосновения, тело Аль-Хайтама почти идеально вписалось бы в золотое сечение. Он выглядит так хорошо, что Кавех хочет его нарисовать, только вот тянуться за красками слишком далеко.       Полностью выскользнув из горла секретаря, Кавех несколько секунд переживает накатывающие волны того наслаждения, пика которого достигать пока не очень-то и хочется. Когда он приоткрывает сладко закатившиеся глаза, Аль-Хайтам снова тянется руками к себе. Успев схватить его за запястья, Кавех останавливает и опускает чужие ладони на свои ягодицы. Секретарь в это же мгновение стискивает их почти до боли, надавливая на его таз так, чтобы изнывающий ствол снова скользнул в горло. — Кажется, ты извратил мое отношение к прекрасному, — голос Кавеха сколько чарует Аль-Хайтама до потери пульса, столько же и пугает.       Если захочет, он может лишить его кислорода до потери сознания или до самой смерти — Аль-Хайтам не посмеет укусить. Калейдоскоп перед его глазами дурманит сильнее, чем не совсем легальные смеси для кальяна в таверне, но не так сильно, как… Чужие мягкие губы, стекающие вдоль его собственного ствола и язык, очерчивающий головку со всех сторон. Это движение Кавеха, прильнувшего к нему горящим телом, душит сильнее, чем его член глубоко в нём.       Кавех стонет, пуская мелкие вибрации по чужому перевозбужденному стволу, и Аль-Хайтам чувствует это с интенсивностью электрического разряда по телу. Он прикрывает слезящиеся глаза и позволяет проникать в свой рот еще глубже, по самое основание, так, чтобы Кавех губами мог дотянуться до него самого. В ушах звенит от жары и болезненного удовольствия.       Бёдра Аль-Хайтама приходят в движение, неровными дрожащими толчками заставляют Кавеха давиться им снова и снова, пока архитектор не отпускает его полностью, соскользнув с его тела окончательно. Бывший натурщик сидит рядом, не отрывая глаз от всё еще задыхающегося тела секретаря. Восстановившись, Аль-Хайтам выгибается снова, опершись на плечи, и стягивает с себя мокрую насквозь безрукавку. Кавех смеется в голос. — Теперь тебе стало жарко? — хохочет он без всякого стыда, и его тело снова приходит в движение.       Кавех седлает его бёдра одним плавным движением, растекаясь по нему совсем как тающая свеча. Закусив губу, архитектор обхватывает их обоих своей ладонью, медленно двигаясь вперёд вдоль чужой влажной кожи. Аль-Хайтам под ним стискивает губы в тонкую линию, спрятав стон за неловким кашлем. Сжав его ствол у основания, свободной рукой Кавех разжимает его губы и скользит между ними пальцами. Секретарь плотно обхватывает их губами и прикусывает костяшки, пытаясь взять их глубже. — Я уже понял, что в этом ты весьма искусен, — усмехается Кавех, когда Аль-Хайтам давится его пальцами. — Любопытно, где еще ты сможешь принять меня так же легко.       Когда секретарь отвлекается на смысл сказанного, Кавех уже вынимает свои пальцы из чужого влажного рта. Обхватив ладонью секретаря оба их ствола, архитектор заставляет его двигать пальцами, пока сам скользит влажными от чужой слюны пальцами по промежности Аль-Хайтама ниже. Стоит только подушечкам коснуться сфинктера, и тот сразу сжимается. Отсмеявшись, Кавех берёт его почти силой, проталкивая один палец глубже. Подразнив щекочущим движением напряженные мышцы, Кавех дожидается, пока они расслабятся, и скользит внутрь. — Не так узко, как я представлял, — хмыкает архитектор, почти сразу же добавляя второй палец. — Часто развлекаешься, ценитель искусства? — З-замолчи. — все лицо секретаря теперь краснеет не от того, что его только что безжалостно имели в рот, а от смущения. Если честно, Аль-Хайтам предпочитает первое.       Все их ласки превращаются в обоюдную жгучую месть за высказанные колкости. Аль-Хайтам отпускает себя и сжимает чужой ствол у основания с такой силой, что головка краснеет от напряжения и шлепает влажной ладонью по чужим яичкам, почти болезненно оттягивая их вниз. Кавех шипит на него и в ответ разводит пальцы в чужом теле так широко, что секретарь задушенно всхлипывает и тянется, чтобы остановить его ладонь. Не получается, Кавех свободной рукой придавливает его обратно к кушетке, проникая пальцами еще глубже. — Больно? — спрашивает архитектор, игнорируя чужую мешающую ладонь. — А ты как думаешь? — шипит в ответ Аль-Хайтам, вскидывая его тело вверх на своих бедрах.       Секретарь понимает, что этой раздражающей мукой Кавех желал ему лишь всего самого лучшего, потому что когда он заменяет тонкие пальцы собой, боли Аль-Хайтам не чувствует совсем. Кавех входит в него полностью без единого перерыва на отдых и сразу же начинает двигаться. Каждый толчок выбивает с губ хриплый стон. Кавех заполняет его полностью и даже чуть больше — когда он входит особенно глубоко, Аль-Хайтам чувствует, как на животе под пупком проступает небольшой бугорок. Оставшись так же глубоко в нём, Кавех оглаживает его пальцами, привлекая внимание секретаря. — Вот это я понимаю, искусство, — закусив губу, шепчет сорванно архитектор. — Чувствуешь, как приобщаешься к прекрасному?       Аль-Хайтам, несомненно, чувствует. Пусть все сложилось не совсем так, как он ожидал. Он думал, что со всей изощренностью возьмет это произведение искусства сам, но высокая культура решила показать ему его жалкое место. Секретарь подмахивает бёдрами, когда Кавех чуть меняет угол проникновения, и его голос звучит почти животно. Глаза сладко закатываются. Горячий воздух раскаляется вокруг них еще сильнее и заставляет Аль-Хайтама плавиться изнутри от кипящей крови и снаружи от испепеляющих прикосновений архитектора. Кавех не помогает ему, толкаясь еще глубже и сильнее, и все его, Аль-Хайтама, внутренности, сворачиваются на нём, как на вертеле.       Со смешком похлопав отключающегося от жары и напряжения Аль-Хайтама по щеке, Кавех стискивает его подбородок пальцами и запрокидывает его голову назад, облегчая дыхание. В это же мгновение секретарь вытягивается вдоль всего его прикосновения и хрипло стонет, распахивая глаза. Цепляясь за чужие колени по бокам от собственных разведенных бедер, Аль-Хайтам пытается остановить карусель из цветных пятен перед глазами. Единственной стабильной вещью в его жизни сейчас становится член Кавеха, снова и снова входящий в него по самое основание. — Слишком… — хрипит секретарь, его дыхание превращается в судорожные отрывистые вздохи. — Слишком ярко… — Вот оно, настоящее искусство, — хохочет Кавех, лаская чужое возбуждение свободной ладонью. — Красиво же, правда?       Секретарь напрягается в его руках, как только ладонь архитектора уверенно движется по его стволу. Все его тело начинает мелко подрагивать, пальцы на ногах судорожно поджимаются, из горла рвётся стон — гораздо более громкий, чем все, что были до. Кавех чувствует, как он сжимается вокруг него, и едва удерживается на самом краю. В собственных глазах на мгновение темнеет от избытка стимуляции. — Уже сдаешься? — почти рычит архитектор, впиваясь ладонью в чужое плечо, чтобы удержаться на весу.       Но сдаётся первым все же он сам. Тело Кавеха словно переходит в состояние автопилота. Когда он мучительно желает остановиться и продлить эти мгновения, его бедра предательски вбиваются в чужие, и изливается он настолько глубоко, что Аль-Хайтаму от него самостоятельно уже не избавиться. На его последнем измученном толчке Аль-Хайтам коротко вскрикивает, напрягая мышцы пресса, и все его тело изгибается, словно пытается избежать разрядки. Он изливается на обоих, делая кожу скользкой и липкой. Когда Кавех валится на него сверху — их тела окончательно и бесповоротно испачканы. Слишком грязно, ни одного слова про искусство. — Жарко, — жалуется хриплым шепотом секретарь, пытаясь спихнуть тело Кавеха с себя.       Когда у Аль-Хайтама это получается, единственное, что спасает архитектора от падения на пол — их накрепко сплетенные ноги. Отсмеявшись, Кавех приваливается плечом к чужому боку и силится восстановить дыхание. Его сосед, кажется, очень быстро проваливается в изможденный нагрузками сон, потому что поворачивается спиной с расслабленным стоном и затихает окончательно. Спустя долгие минуты их горячие тела начинают понемногу остывать, и Кавех чувствует… Холод.       Кавех чувствует дуновение ветра из приоткрытого окна, неприятно скользнувшее по обнаженной коже и покрывается мурашками. Аль-Хайтам рядом с ним морщится тоже, замерзая. Взглянув в окно, архитектор хмыкает и оставляет согревающий поцелуй между чужими лопатками, тесно прижавшись сзади. — А теперь ноктюрн? — шепчет он жарко в чужое ухо, слабо толкаясь бедрами в чужое обнаженное тело.       Ему все же приходится встать на ватные ноги, чтобы добыть им покрывало. Тягать тело Аль-Хайтама на нетрезвую от возбуждения голову Кавех не собирается. С шумным вздохом уваливаясь обратно на кушетку в гостиной, архитектор накрывает их обоих, и, поморщившись, смотрит на лежащий рядом пустой холст. Кавех засыпает, спрятав лицо между чужими лопатками и думает, что стоит все же устроить Аль-Хайтаму урок живописи.       На Сумеру после жаркого, иссушающего дня, опускается ледяная ночь.