Нашла коса на камень

             Солнце, только одной своей половиной торчащее над горизонтом, окрашивает стволы елей в светящийся изнутри красный. Комары, днем еще стесняющиеся подлетать близко, теперь кружат над головой живым облаком, а если зазеваться, лезут в рот. Миша отмахивается от них, хлопает по шее и медленно бредет к территории лагеря.       По пути он проверяет тайник с пивом: хоть Андрюха и уверяет, что умеет делать морские узлы, припрятанные под берегом бутылки нет-нет да и уносит течением. «Водяной балуется», — оправдывается тогда Князь. «А я вам обоим по башке надаю, — обещает в ответ Миха. — Или вы его на пару просто выжрали?» Но в этот раз пиво оказывается на месте. На месте и кусты снежноягодника, и играющая оранжевым Волга, в которой одновременно и плывут, и стоят на месте зонтики-грибки их пляжа, и вытоптанная, как земляной пол, опушка, и красная звезда на обшарпанных серых воротах.       Резинки на Мишиных кедах настолько отклеились, что держатся только на пятках и носках, и ноги давно промокли от росы. Он стаскивает обувь до середины ступни и вразвалку плюхается на прогнившую лавочку за таким же покосившимся столиком. Андрюха, случайно подтолкнутый в бок, недовольно вскидывает руки и цокает. Затем ставит локти и тут же поднимает их, чтобы стряхнуть налипшую труху.       — Воняет? — спрашивает Миха, старательно выдохнув ему в лицо весь запас легких.       — Не знаю, — перетерпев это с таким видом, будто перед ним раззявил рот какой-то дикий зверь, признается Андрюха. — Сам только курил.       — Бля. Держи, — Миша тянет охапку зеленых листьев, с которых падают холодные, родниковые капли.       Поиски щавеля давно стали привычным занятием. Ужин в «Звезде» подают в шесть, отбой у старших отрядов только в одиннадцать, и между тем и этим событием у Миши натурально крючит животики. Сегодня, на показе «Кин-дза-дзы», его желудок издавал такой жалобный рев, что вожатый Лева дал ему пару сладких сухарей из личных запасов. Но что решит пара сухарей? А на склонах оврага, всегда к его услугам, торчат покоцанные шапки щавеля — самим Мишей и обдерганные. Сначала он выбирал лучшие листья, потом не попорченные насекомыми, а теперь — что с того, что какая-то улитка объела краюшек? Нужно ведь уметь делиться.       — Да осторожней ты! — шипит Князь, прикрывая страницы лодочкой ладони, чтоб не промокли.       — А че эт? Опять альбомы? — спрашивает Миша.       Он сует в рот большой кислый лист и смотрит на раскрытые тетрадки. Легкий ветер перелистывает и треплет исписанные и оттого хрустящие страницы, показывая подшитые расплющенные цветочки, вклеенные записочки, зарисовки пейзажей и даже столбики стишков.       Взяли же моду! Каждая девчонка смены завела такой вот лагерный альбом, и все они поначалу тягали их друг у друга, что-то вписывали, секретничали и делали вид, что удовольствие это для мальчишеской части отряда совсем недоступное. А потом увидели, как умеет Князь, и все — понеслась. Сначала, с ужимками и хихиканьем, к нему обратились самые бойкие, а теперь, спустя пару дней, уже и те, кого они не знают по именам.       — Мих, закрась, а, — просит Князь, с шорохом подвигая тетрадку. На столе опять появляется труха, приходится сдувать.       — Ну я это, кто я тебе, это, я, что ли?.. Подмастерий, бля?       — Подмастерье, давай.       — А можно рожицу нарисую? — спрашивает Миша, со стуком копошась в кучке цветных карандашей.       — Только чтоб на Ленку не была похожа, — предупреждает Андрей. — Это ее.       Миша улыбается себе под нос. Улыбается-улыбается, что кажется, еще немного и щеки треснут.       — Что? — со вздохом спрашивает Князь, задрав руки, потягивается и морщится — наверное, болят обгоревшие плечи. — Скажи уж.       — На нее любая страшная рожа похожа, — выдает Миха и прыскает, крутанув головой. Потом замирает, смотрит исподлобья, чтобы проверить, обругают его или нет. Не надо так говорить: Андрюха же с Ленкой целых полчаса целовался после воскресной дискотеки. Но тот понятливо улыбается, словно только этого и ждал. Потом двумя пальцами берется за Мишин подбородок и дергает из стороны в сторону.       — А ты-то у нас беззубый Аполлон, — с поддельной лаской сюсюкает он.       — Да ну тебя, — вырвавшись, отвечает Миша и принимается закрашивать черным волосы нарисованной барышни.       Поначалу все это было весело: Андрюха тишком давал ему почитать стишки в духе «Сердце рвется от любви, но я спряталась в тени»; они пробовали угадать, не сидят ли в записанных секретах и их незатейливые профили, а еще все парни отряда обнадеживающе хлопали Князя по спине — прочили, что он быстро завоюет лучших девчонок. Миша, надо сказать, то ли приревновал, то ли позавидовал и скорехонько разучил на гитаре две лирические. Их он стал поочередно исполнять каждый раз, когда отряду разрешали провести вечер у костра. После первого прогона парни начали гордиться и им — мол, отберет себе всех лучших. Только девчонки чего-то оказались совсем несообразительными. Словом, они, если сопоставить все факты, вовсе не собирались ни с кем целоваться. И почему так?..       — А ты это, — начинает Миша, — я ж тогда не спрашивал. Ты это, как ты?.. Ну, что ты?..       Карандаш под рукой Андрюхи перестает шуршать.       — М? — произносит он, дернув подбородком.       — Что ты ей сказал-то?       — Кому, Ленке?       — А кому — Ирин Юрьне? — со смешком дразнит Миша. — Если ты и с ней того, то…       — Все-все, понес, — перебивает Князь. Ирин Юрьна нянчится с ними с первого класса, злых шуток про нее, наверное, и правда лучше не допускать. Она уже вроде как часть семьи — злая тетушка. — Да ничего я особо не говорил, — признается Андрюха следом. А у самого свободная рука уходит пальцами в пляс. Нервничает, получается.       — Так не бывает, — играя интонациями, издевательски продолжает Миша. Знает, что задевает за живое.       — Ну что-то говорил — ерунду какую-то. Она прицепились, что дома у меня наверняка кто-то есть, ну так, просто тоже не знала, что говорить, наверное. Я все такой: «Нет-нет, откуда, да ты что?» и все такое, а она потом вроде типа: «А почему нет? Ты красивый».       «Красивый» дается Андрюхе так тяжело, что он выдавливает слово каким-то не своим голосом и отодвигает карандаш — грифель свернут набок. От этого и радостно, и неловко, и смешно — все разом. И оно, вот это все, никак не помещается в Мишиной голове, поэтому он с дрогнувшей улыбкой тут же тычет Андрюху под ребро.       — Красивый, а, — лопочет он и легонько бьет в плечо. А когда Князь начинает хватать в отместку, понимает, что только этого и ждал.       За считанные секунды они соскальзывают с лавки, навзничь валятся на землю, пытаясь даже не побороть — нет, обездвижить, победить без боя, заломить руки, защекотать. Катаются с боку на бок в мокрой траве, поочередно, если удается, громоздясь сверху, брыкаются и визжат до тех пор, пока не слышится сухой треск. Миша испуганно вскидывается, затихает.       — Бли-ин, — тянет Андрюха.       Но сломалась, к счастью, не его нога. Даже наоборот — своей ногой он выбил один из прогнивших пеньков лавочки, и она совершенно обыденным образом развалилась.       — Алло, гараж! — уже кричит откуда-то издалека Лева. — А ну-ка разошлись! Вы чего? — он подбегает, поправляет на носу тоненькие очки и продолжает: — Вы что? Отставить драки!       Смешно, но тронуть их хоть за рукав он, кажется, боится. Грозит — а сам стоит в сторонке, будто они пара диких псов. Но обижать Леву не хочется: вожатого лучше его в «Звезде» отродясь не бывало.       — Левк, мы ж это, мы ж любимся так, — добродушно объясняет Миша.       — Лавку сами сделаем, — подхватывает Князь, стряхнув с себя его ногу, в пылу боя утратившую кед. — Завтра сколотим что-нибудь. Все равно говеная была. Ты только досок нам достань. Уговор?       — Ну смотрите мне, — назидательно произносит Лева. Так быстро соглашается, что сразу видно: гасится, чтоб не пришлось с ними ругаться. — Я Ирине Юрьевне от вашего лица пообещаю.       — Ой бля, — тянет Миша, поднимаясь на ноги и отряхивая ладони. — Трепло ты б…       — Мы тебе пива дадим! — перебивает Князь. — За молчание. Уговор?       — У вас что, пиво есть? — испуганно шепчет Лева.       — Конечно нет! Но мы для тебя достанем. Только не говори Ирин Юрьне. Мы сами тук-тук, — Андрюха даже рукой показывает, как слажено они будут работать над скамейкой, — как бы и не было ничего, вот увидишь.       — Ладно, — неуверенно соглашается Лева. — Ловлю на слове. И чтоб больше не дрались, а то были одни потешные полки, знаете, что потом?..       — Левк, давай без этого, — просит Миша. Россказни студента-историка казались ему интересными только первые пару дней смены — пока в голове не смешалось.       — Ладно, орлы, по рукам, — Лева облегченно улыбается. Продавить его — как два пальца обоссать, но в этом и кроется вся прелесть. — И там это, уже костер развели. Только чур долго не сидеть. Подъем в восемь, — добродушно напоминает он.       — А ты с нами?       — Не, мы своим кружком посидим.       — Светку будешь окучивать? — предполагает Князь. И Миша тут же строит самое скабрезное выражение из всего своего арсенала. Вытягивает две руки и лезет указательным пальцем правой руки в левый кулак. Лева звереет:       — Это у вас все мысли об одном!       — Да че ты, мы ниче, — оправдывается Андрей, потом замечает Мишины жесты и тут же с недовольным видом тянет его ладони вниз. — Че ты как маленький? Завидует! — хмыкнув, добавляет он для Левы.       Да никому он не завидует, хочет возразить Миша, но прикусывает язык. Вожатая Света для него старая, целых полчаса целованая Князем Ленка — страшная. Наоборот же, это все кругом этим летом помешались на девчонках: Андрюха уже наполовину сточил карандаши, изрисовывая их альбомы. А толку?       Миша хмурится и, разыскав в траве потрепанные кеды, уходит к жилому корпусу — за гитарой.       —…вы видели следы с той стороны реки? Переплывали когда-нибудь? Их даже с этого берега немножко видно, четкие такие, — загадочным голосом докладывает Андрюха.       Места на сложенных шестиугольником бревнах всем не хватает, поэтому Миша сидит в ногах, уперевшись макушкой в сгиб Князева локтя. Не так удобно, зато никому не мешает гитара и измокшие, дышащие на ладан кеды можно протянуть к самому костру. Он перебирает пальцами, переставляя аккорды F, Dm, E, Am — выходит немного загадочно; легко щиплет струны, чтобы не заглушать очередную страшилку, поглядывает то на огонь, то на порезанные тенями лица жмущихся друг к дружке девочек.       — Местные говорят, — тем временем продолжает Князь, — это чертовы. Лагерь с этой стороны, а там — на ближайшие километров пять ни одной деревни. А следы всегда свежие.       Его истории — выдуманные от первого до последнего слова, и все вроде бы это понимают, но всем нравится. По крайней мере, его каждый раз просят что-нибудь рассказать. Мише тоже нравится, особенно когда Андрюха сочиняет и про него.       — А мы сдуру возьми и спроси в магазине, кто из них у лагеря рыбачит. А нам сказали: никто. Это черт ходит, утоплениц проверяет. Здесь же раньше мост был, видели там бревна какие-то врыты, подальше там, за пляжем?       Князь поднимает руку, и Мишина голова непроизвольно скатывается, прилепляется к бедру. Он трется, обозначая свое неудобство и ждет, пока Андрюха вернет все как было, поднимает глаза: лицо, чуть-чуть измененное от взгляда снизу-вверх, отражает огонь и кажется красным, уши так и вовсе светятся. Или, может, от пива он и правда немножко зарделся — непонятно. Три бутылки, две из которых уже опустели, спрятаны в кустах.       — Вот там в какие-то стародавние времена мост был, говорят, с него девушки в воду прыгали. Кости, конечно, уже по всей стране течением разнесло, а души-то всегда у места смерти крутятся. Местные, короче, верят, если в такой чертов след шагнешь, то из леса уже не выйдешь. Кто говорит, что в волчей яме сгниешь — мы, кстати, с Михой видели в лесу, там правда кости — не знаю уж чьи.       На этих словах Миша уверенно кивает и обводит собравшихся хмурым взглядом. Вроде как кости шокировали и его. Затем Андрей по-тихой подносит к его рту сигарету, огонек которой старательно прикрывает другой ладонью. Миша неловко затягивается, не прекращая играть, чувствует губами солоноватый вкус подушечек пальцев.       — А кто говорит, что просто черт за собой уведет, будешь думать, что ты дома, а никто другой тебя видеть не будет. Еще вода в этих следах стоит, под луной вроде как настаивается, мертвая вода. Ее собирают для чего-то, не знаю. Нам с Михой показали дом бабки, которую все ведьмой зовут, но мы побоялись…       Миша не рад, что в этой Андрюхиной выдумке они побоялись. Он ненадолго прерывает ленивый перебор и втесывается с поправкой:       — Так она это, че ты блин… не до конца… у нее там кладбище под боком. Отшиб какой-то, кирпичи от бывшей церкви прям рядом. Ну в смысле, днем еще, может, сходим. Или надо засаду, чтоб ее дома не было.       — Ну да. И дом старый такой, кривой, его за елками почти не видно. И нам еще ребята, они уже не ездят, старшаки были в свое время, рассказывали, как они этих утоплениц ходили ночью смотреть. Помнишь?       — Саня с Егором?       — И Ярик.       — Да, они лет шесть назад уже последний год ездили, — припоминает Миша.       — Раньше там, по ту сторону, еще стадо колхозное гоняли, хотя было уже, ну, голов двадцать всего. А они прицепились к алкашику-пастуху: давай мы типа с тобой в поле заночуем, тот за водку согласился. Сначала все ждали утоплениц, а потом уснули, естественно, и ночью их разбудила какая-то тетка, обругала. Они уже вроде как в лагерь пошли, а она им: «Чего вы вообще по ночам шастаете?», они ей сказали, а она ответила: «Незачем на них смотреть», но Саня прям клялся, что она сказала «на нас». Такие дела.       — У Сани это, — припоминает Миша, — блин, помнишь? Это… Про капсулу времени, короче, он еще рассказывал. Как мальчик пропал.       — Ой, а я знаю! — втесывается Оля. Тени прыгают по ее хитро заплетенным волосам, и они, выбившиеся из прически, сидят над головой пушистые, как одуванчик. — Его замуровали.       — Замуровали, скажешь тоже, — Миша усмехается. — Веришь, что ли? Дрюх, помнишь, что там было?       — Да в двух словах, — уклончиво отвечает тот. — Только я отолью пойду.       Пиво идет сосать, догадывается Миша и тоже поднимается, отложив гитару.       — Вы че в кустах каждые пять минут делаете? Шкурку гоняете? — со смехом спрашивает Вова.       — А пойдем с нами, нам третья рука не лишняя, — подшучивает Князь быстрее, чем Миха успевает возмутиться.       Дойдя до заветной заначки, они оба, раздвигая ветки и чертыхаясь, усаживаются на корточки. В последней бутылке осталось додавить только половину, и Миша интересуется:       — Еще, мож, приволочь?       — Да я пьяный уже, — отмахивается Князь, — язык заплетается. Че там было-то с капсулой? — спрашивает он, отхлебнув, и протягивает бутылку.       — Так это, — начинает Миша в свою очередь с чмоком отсосавшись от горлышка, — пионеры ж капсулу времени делали, когда, вон этот, новый корпус строили. Это ж раньше школа была… или больница вообще. Или вроде общага. Короче, потом для нужд лагеря типа новое здание делали. То ли первый год, то ли второй тогда дети приезжали. Ну и пропал мальчик. Утонул, наверное. Ну понимаешь, ниче там веселого. Ну а по легенде, кто-то говорит, что в той капсуле можно найти, ну это, почему он умер, что там послание какое-то. У мелких обычно говорят, что его замуровали.       — Слу-ушай, — тянет Князь, — а ничего. Ты иди расскажи.       — Не, у меня так не получится.       — Да не, вообще нормально. Ты… в конце еще, знаешь что? — Андрюха задумчиво поднимает глаза, потом, заметив что-то, проводит большим пальцем, холодным от стекла бутылки, по Мишиной щеке. — Скажи, что на какое-то -летие Октября эту капсулу-то достали, но там что-то такое было, понимаешь, что все лагерное мероприятие свернули. И с областной администрацией потом проблемы были. Идет?       — Да не умею я. Только анекдоты умею.       — Да дава-ай, — ободряюще тянет Князь, — на тебя Олька весь вечер смотрит. Прям глаз не спускает.       Да что ему, думает Миша, та Олька. Хотя она из бойких — поцеловаться с ней за честь. Даже если без языка и прочих прибомбасов.       —…и администрация, ну эта, областная, да? Потом с проверками задушила. Директора вроде даже сняли, во, — заканчивает Миша и внимательно всматривается в сгустившиеся вокруг изломы теней. — Только концовку мне Андрюха подсказал, — не выдержав, выпаливает он.       — Ну что ты за?.. — смеется Ваня. — Всю тему разбил.       — Хорошая ж была страшилка! — подхватывает одна из девчонок. Но улыбаются все по-прежнему одобрительно, смотрят как-то ласково.       Миша хочет запрокинуть голову, чтобы взглянуть, не злится ли Князь, но не успевает этого сделать — пятерня ложится ему на макушку и начинает ерошить волосы. Миха по-собачьи подкидывает нос, ластится. Не то чтобы ему так это надо — просто на потеху. Девчонки сразу строят такие рожицы, что видно, какими они представляются со стороны. Кто-то даже умильно гудит.       — А как вы познакомились? — спрашивает Яна, проторяя голосом собственную улыбку. — Я ж даже первый год думала, что вы братья. Вы давно вместе ездите?       — Ой, давно! — отвечает Миша и как-то заводится: — В первом классе меня отсюда, это, турнули. Прям со смены услали, в этом смысле. А у Князя жук остался, и мама его мою нашла… блин… Да там… Расскажешь? — тряхнув головой, пресекая собственную сбивчивость, просит он. Князь чешет бровь и тянет тупое «э», но потом начинает:       — Ну, если коротко… я не знаю, сейчас есть такое или нет, но раньше в младших отрядах прям избегали тех, кто не но путевке, гасили.       — Есть-есть, — подтверждает Оля, — я тоже застала. Хрень такая.       — Ну да. И я был не по путевке, ходил за вожатым хвостом всю смену. А потом с Михой познакомился. Он дурной был такой, только дай что-нибудь сломать. Ну вот, и он хотел последнего майского жука поймать — в июне-то, — а потом что-то набедокурил… Не помнишь, что в тот день было? Пиявку нашел?       — Не, это на следующей год вообще было.       — Дикую кошку приручал?       — Да не суть, — стыдливо отговаривается Миша. Не хватало только вывести перед отрядом каталог его детских бедствий.       — Ну да. Ну и Ирин Юрьна ему в тык вставила, а вечером рассердечилась и пришла книжку читать.       — «Робинзона Крузо», — припомнив, докладывает Миша.       — «Робинзона Крузо», — вторит Андрюха. — Ну и жука подарила.       — Он, говорит, ей в кабинет залетел, — перебивает Миша. Это до сих пор, если честно, кажется ему чем-то небывалым. Голос получается восторженный. — А я за ним тогда прям охотился, прям эт самое, бегал все то утро! А она говорит, это, я тебе жука, а ты с завтрашнего дня не балуешься.       — И че, согласился? — со смешком переспрашивает Вова.       — Не, Миха всегда был хитрее, — подхватив, хихикает Князь. — Он подумал, что завтра — не сегодня. Потому что ночью я его повел на кнамов смотреть.       — На кого-кого?       — Ну я их выдумал, — смеется Андрюха.       — Не то! — перебивает Миша. — Светляки это. Просто мы тогда светляков никогда, это, не видели еще. Ну на картинках это там типа жук с фонариком, да? А на деле-то это такие, как… жирные точки, вроде этого. И Дрюха их первый в овраге усмотрел. А я-то не верил.       — Ну да, приходим, а там кнамы одни, — Князь почему-то продолжает смеяться. — Ну мы давай им придумывать всякое. Какой у них язык, кто у них главный и все такое, и уснули — оба.       — Прям в овраге, что ли? — переспрашивает Яна. — Там же дубильник.       — Еще какой! — соглашается Князь. — На утро нас нашли, потрепали, отправили в больничное крыло. Михе хоть бы хрен, а у меня что-то в легких услышали, оставили. Вечером Миха приходит: говорит, его домой высылают, отец на утро приедет. На него, оказывается, всю эту тему свалили. Он ж такой, шебутной был, хулиганистый, да? — мягко спрашивает Андрюха, как будто боится ошибиться. Миша мелко кивает. — Несправедливо, в общем-то, это я тогда нас в овраг потащил. И он приходит, такой какой-то весь забитый, отдает мне, короче, жука и говорит: ты, мол, его у старшаков на что-то крутое выменяй, тогда нашим покажешь, и все забьют, что ты не по путевке, будут с тобой играть.       Со всех сторон опять слышится одобрительный гул. Пробивается даже что-то вроде «какая прелесть». Миша поднимает глаза, растерянно улыбается, обводит взглядом сплюснутые гримасками лица, потом запрокидывает голову. Князь смотрит сверху и легонько тянет уголок губы вбок, как будто для него одного. Снова треплет по волосам.       — Отец меня чуть насовсем не прибил, — докладывает напоследок Миша. — А в Дрюхе, видно, совесть проснулась. Он маму — свою — попросил найти меня через мою маму, вот.       — И встретились мы такие, — Князь изображает школяра, держащегося за лямки рюкзака, и строит важное лицо. — Мол, а давай везде дружить — не только в лагере.       — Бли-ин, это очень мило, — с душевностью признает Оля, но тут же спрашивает: — А светлячки по ночам до сих пор есть? Кнамы. Тоже хочу посмотреть.       — Не, им август не сезон, — отзывается Князь. — В конце июня — начале июля они.       — Так может, там последний остался? — допытывается Оля и поднимается на ноги. Ноги, на самом деле, очень красивые. Мягко подсвеченные догорающим костром. — Мишке же вон достался последний майский жук. Главное захотеть.       — Да, — будто бы смущено соглашается Князь. И пальцами стучит по коленке. — Можно проверить…       — Дрюх, да нет там никого. Сколько раз были, — отзывается Миша, недовольный, что его голову вновь скинули с локтя.       — А вот, можт, они перед Олей покажутся, — отговаривается Князь и очень преувеличенно выпучивает на него глаза.       Миша тут же понимает — вообще все. Он подвигается, позволяя Андрею перешагнуть бревно, а потом некоторое время провожает их с Олей взглядом. До того, как за лагерными воротами их полностью скрывает ночная темень, они успевают сцепиться ладонями.       И пусть бы шли себе целоваться — да хоть и что похлеще. Только зачем вмешивать кнамов?       Это же была только их, одна на двоих история.       Миша смотрит. Никого уже не видно.       Отряд перешептывается на высоких нотах и хихикает. Но отчего-то он не находит в себе сил это перетерпеть. Поднимается и, прихватив гитару, уходит к жилому корпусу.       — Мих, ты-то куда? — доносится сзади. — Ми-их?       — Стой, кто идет?! — с задором слышится из темноты впереди. Присмотревшись, Миша понимает, что на ступеньках кто-то сидит.       — Левк, ты?       — Я тебе дам левкать, — отвечает темнота с другой стороны с прежнем звоном. На дорожке стоит Ирин Юрьна. Теперь совсем уже узнаваемая. — Отбой был, а вы все шастаете, — говорит она.       Миша не уверен, что думает об этом. Скорее он просто слышит, как с обидой произносит:       — А Андрюха Терновскую в овраг увел.       — Чего?! — переспрашивает Ирин Юрьна, хотя точно услышала. — Господи! Вот вам дай волю — боже мой. Молодые да ранние! Тьфу, — тряхнув головой, она, даже не взглянув на него, быстрыми, хотя и мелкими от толстоты ног, шагами, спешит в сторону лагерных ворот.       Миша остается один. Глупо смотрит куда-то вглубь начинающегося за воротами леска. Моргает, думает, ненавидит Андрюху и одновременно с этим — жалеет его. Жалеет себя и тут же ненавидит. Все в одну секунду — до того, как его плечо больно сжимают чьи-то пальцы.       — Мих, ты че, охренел? Ты че крысишь? Из-за Ольки, что ли?       Перед глазами предстает возмущенное лицо Левы. Выглядит он раз в сто грознее, чем обычно.       — Думаешь, стоит Олька вашей дружбы? — продолжает он, дергая подбородком вверх.       — Это ты у Князя спроси! — цедит Миша и, рывком выкрутившись из неволи, взбегает по ступенькам. Гитара ударяется о дверной косяк, издавая расстроенное, жалкое дребезжание.