Другие

«Твои слезы меня раздражают». Я слышу это каждый раз, стоит мне только сорваться. Он ничего не произносит, это звучит во взгляде, и отчего-то так гораздо очевиднее. Оттого и обиднее. Меня трясёт, сильно трясёт - нет во мне ни воли, ни достоинства. Он так говорит. А я и не возражаю, что только подтверждает сказанное. Забавный парадокс. Ещё Он любит рассказывать про вселенную: бескрайние космические просторы, далекие звёзды и планеты, про «других», которые смотрят на нас оттуда. Я честно слушаю, пытаюсь высказаться, но меня ставят на место. Со временем я понимаю, что наша беседа всегда была монологом. Я помню Его зеленые глаза. Они казались мне джунглями, дикими и беспощадными, а ещё такими же недостижимыми. Иногда, скорее редко, в них появлялся желтоватый отблеск, и я представлял, что над деревьями поднимается Солнце. Прошло не больше месяца, а я уже заблудился в этих зарослях. Безвозвратно. Ещё помню нос с легкой горбинкой и перекошенную извечной тревогой полоску губ. Иногда мне казалось, что нервозность клеймом выжжена на Его бледном лице, но от этого оно не становилось для меня менее привлекательным. Однажды я осмелился коснуться Его руки, она оказалась сухой и холодной. Мы часто оставались наедине, но Он всегда держал дистанцию. Я не возражал, потому что так у меня появлялась возможность рассмотреть Его получше сквозь полумрак комнаты, будучи почти незамеченным. В тот раз Он сидел за столом, сгорбившись, и читал какие-то бумаги. Я никогда не понимал суть Его работы, но это нисколько не убавляло моего восхищения. Было забавно наблюдать за тем, как подрагивает Его рука во время письма, как брови стремятся к переносице, слушать тихое бормотание. Когда тон Его голоса не был холодным и беспрекословным, он меня даже успокаивал. Он ушел рано, раньше обычного, если точнее, упорхнул прежде, чем я открыл рот. Именно тогда я впервые задумался, есть ли у Него кто-то за пределами наших встреч. Всю ночь я размышлял о том, какой Он с теми, с другими, улыбается ли Он им или смотрит с таким же безразличием, есть ли у Него любимый человек, засыпает ли Он в его объятиях, смеётся ли над шутками воскресным утром, пока они делят совместный завтрак. Неожиданно для себя я почувствовал холодок, пробежавший по спине. Я никогда не слышал Его смех. Я хотел заплакать, но я обещал Ему держать себя в руках. На моих губах застыла горькая усмешка. На следующий день Он пришёл снова, я упорно отказывался встречаться с ним глазами. Кажется, меня спрашивали о чем-то, но я не мог сосредоточиться, все мои мысли возвращались к вчерашнему откровению. Он упрекнул меня, назвав несговорчивым и капризным, и только тогда я поднял взгляд. Мне захотелось рассмеяться от собственной глупости: я увидел Его, в одиночестве, обыкновенного, такого же, как и всегда, так чего же я боялся, и стоило ли устраивать весь этот спектакль. Неожиданно стало очень стыдно, и весь оставшийся день я вел себя так, чтобы загладить вину. Мне снился кошмар. Сначала я сидел в комнате, но стены вдруг стали стеклянными, и я понял, что превратился в белую мышь, помещенную в пятилитровую банку. Я пытался что-то сказать, кричал, но изо рта вырывался лишь писк, пока Он, это точно был Он, нависал надо мной темным силуэтом. Это мог бы быть сон о спасении, о принцессе и прекрасном принце, но я проснулся в тот момент, когда в меня вонзили скальпель. Красные пятна на потолке исчезли только спустя минуту. Меня затошнило. Со временем я научился получать удовольствие от Его мимолётных взглядов и долгих историй, не желая при этом чего-то большего. Я стал спать спокойнее, страх разоблачения больше не преследовал меня ежеминутно. В конце концов я здраво рассудил, что если Он что-то заподозрит, то все закончится, а значит, закончусь и я. Несмотря на все мои старания, с каждым днём Он становился все печальнее, а стопки бумаг стремились к потолку. Мне снова захотелось коснуться Его, не так, как тогда, а по-настоящему, крепко взять за руку и не отпускать. Я не смог себе позволить. Однажды я увидел, что Его глаза красные вовсе не от усталости, и это поразило меня до глубины души. Я не выдержал, подошёл совсем близко, стараясь не спугнуть, и первым начал разговор. Он все равно вздрогнул, отпрянул в сторону и грубо оборвал меня. Поднимать эту тему снова мне было запрещено. Спустя еще месяц, в один из свободных вечеров, Он вновь начал свою беседу-монолог, но в этот раз вовсе не о космосе. Он рассказал мне о том, как прошёл Его день, вот так вот просто, и я с трепетом понял, что прикоснулся к чему-то сокровенному. К своему стыду, я выдохнул с облегчением, когда в конце так и не услышал об абстрактном «нём». Я долго молчал, боялся спугнуть момент, пока мне не задали прямой вопрос. Он поразил меня ещё больше, чем все, что произошло до этого. Конечно, мне и раньше задавали вопросы, но я всегда считал их формальностью, потому что на них было принято давать только правильные ответы, любезно предоставленные заранее. На вопрос о том, чувствую ли я себя хорошо, я всегда отвечал утвердительно, но меня впервые спросили, что я чувствую, просто так, без повода. Я растерялся. Спустя время наши взгляды пересеклись, и я робко улыбнулся. Возможно, это была игра света, мне просто почудилось, но я впервые увидел, как губы напротив приподнялись в ответ. Больше ничего подобного не происходило: дни тянулись медленно и однообразно. Я ощутил новое чувство, засевшее глубоко внутри. Сейчас я знаю, что это называют тоской, но тогда я испугался, что чем-то болен. Впрочем, не сильное заблуждение. Наши встречи оставались для меня отдушиной. К сожалению, даже во время них мысли о чем-то безвозвратно утерянном не покидали голову. Он больше не смотрел на меня. Задавал вопросы, те самые, формальные, тёр виски двумя пальцами и много работал. Однажды вечером Он резко встал, и я не поверил своим глазам, когда безупречно сложенная стопка бумаг разлетелась по всей комнате. Его взгляд скользнул по моему лицу и дверь неожиданно захлопнулась. На следующий день Он не пришёл. Я ждал, как обычно, но когда стрелка часов достигла семерки, меня окутало странное волнение. Он никогда не опаздывал. Но ведь все люди когда-нибудь болеют, задерживаются, в конце концов, просто устают. Когда дверь скрипнула, я интуитивно понял, что простоял в ожидании несколько часов, практически не шевелясь. В комнату зашёл грузный мужчина в белом халате, кажется, я видел его когда-то, а за ним худощавый парень, совсем молодой, но между его бровями уже пролегла заметная складка. Он мне не понравился. Они смотрели на меня не больше минуты. Первый мужчина задумчиво провел большим пальцем по подбородку, задевая уродливую родинку, и мне стало противно. Потом он что-то прошептал своему спутнику, и они скрылись за дверью. Осталась небольшая щель, и частичкам их диалога удалось сквозь нее просочиться. Я слышал что-то о подопытном Д-728, кажется, прозвучали слова «эксперимент» и «прорыв», но это показалось мне бессвязной нелепицей. Я хотел лечь и продолжить ждать в таком положении, но до меня долетела целая фраза, и я остолбенел: «До сих пор не могу поверить, что наш лучший учёный так безвременно покинул нас». На секунду мне показалось, что я весь стеклянный. Безвременно покинул… Я услышал звон и ощутил, как в районе груди расползается глубокая трещина. С тех пор ко мне приходит новый человек, тот самый парень, которого я увидел недавно. Его пустой взгляд и пятна чернил на бумагах вызывают у меня отторжение. Я просил оставить меня, но он всегда возвращается. Я часто думаю, что было бы, если бы я решился взять Его за руку. Вспоминаю о нашем разговоре, о последнем дне, о длинных вечерних монологах и в глубине души верю, что Его просто забрали «другие», не те, с которыми Он завтракает и смеётся, а настоящие, с далёких планет. Тогда Он обязательно смотрит на меня, и от этих мыслей становится легче дышать. Я сажусь в углу и тихо плачу, потому что Он стоит этих слез, и некоторые обещания все же следует нарушать.