Выбросить после использования

В машине было тесно и душно. Они цеплялись друг за друга так жадно, что воздуха быстро переставало хватать. Салон наполняли звуки поцелуев и жаркие вздохи, перемежаясь с редкими паузами и неразборчивым шепотом, опаляющим ухо во время краткой передышки. Штокхаузен яростно зашипел, когда Нечаев, оттянув в сторону рубашку, укусил его за обнаженное плечо, и в ответ крепко сжал в кулаке чужие волосы, окончательно разрушая и так растрепанную прическу. — Глупый пес, — пробормотал Штокхаузен по-немецки, чувствуя, как горячий влажный язык широко прошелся по месту укуса, будто в неловкой попытке утешения. — В следующий раз не пущу тебя в свою машину. Легкий немецкий акцент с проседающей буквой эр звучал намного приятнее для слуха, чем намеренное искажение русских слов на иностранный манер. Нечаев тихо застонал, подавленный этими звучными властными интонациями, от которых мгновенно перехватывало дыхание. — Тогда в следующий раз встретимся у Сеченова, пока я буду сосать ему под столом, а ты — жалко стоять перед ним со своими отчетами, Миша, — с похабной ухмылкой прошептал Нечаев, выпростав руку из путаницы тел, чтобы коснуться паха Штокхаузена. Пары минут яростной прелюдии, в которой чередовались боль и ласка, хватило, чтобы у них обоих встало по стойке смирно. — Всё Предприятие знает, как Сеченов принимает новобранцев к себе в «Аргентум», — засмеялся Штокхаузен, снова сжимая в кулаке волосы Нечаева, и мягко потянул его голову вниз, к своей ширинке, одновременно направляя и подталкивая. — У тебя наверняка фантастические оценки по всем секс-нормативам, Серёжа. И то, как он выделил голосом это блядское Серёжа, как жарко прошептал казалось бы обычное и невыразительное имя, заставило Нечаева застонать, поддаваясь невысказанному приказу. Им было ужасно неудобно в этом тесном, пропахшем металлом и кожей салоне, однако Нечаев всё равно сумел извернуться, нашел подходящую точку опоры и, высвободив из тесных штанов член Штокхаузена, ловко насадился на него ртом. Он действовал размеренно, подстраиваясь под ритм довольных вздохов и слабую дрожь пересекающего воздушное пространство автомобиля. Всё в нем выдавало умение и поистине юношескую старательность, и Штокхаузен расфокусированным взглядом уставился в черноволосую макушку, двигавшуюся над его пахом. Увы, этого милого мальчика он мог взять попользоваться лишь на время — тайком, украдкой, пока не смотрит Дмитрий Сергеевич, — а затем делать вид, будто всё в порядке, а чужое счастье ничуть не заботит его. — Вот так, Серёжа, не торопись, — прошептал он со стоном, практически раздавленный грузом своего желания, и даже не обратил внимания, на каком языке сейчас говорит. Впрочем, какая разница? Нечаев прекрасно понимал и русский, и немецкий, и английский, надрессированный Сеченовым при помощи экспериментальных полимерных капсул — и не только на языки. Штокхаузен вздрогнул всем телом, надавливая на голову Нечаева сильнее и буквально вколачиваясь в его горло до упора, а затем кончил грязно и сильно, ничуть не заботясь о чужом комфорте. — Вот так, мой хороший, — мягко произнес он, глядя на то, как Нечаев вытирает остатки слюны в уголке рта и переводит дыхание. Внутри всё горело и скручивалось в тугую петлю после пережитого оргазма, однако Штокхаузен не забыл, что нужно довести начатое до конца. Вытащив из кармана пиджака изящный платок, он потянулся к ширинке своего визави. Подобная брезгливость лишь насмешила Нечаева, однако тот никак не стал комментировать специфическое отношение Штокхаузена к делу. — В прошлый раз ты не стеснялся использовать рот, — вместо этого отметил он, прикрывая глаза и фокусируясь на твердых сильных прикосновениях на своем члене, на этой крепкой руке, двигавшейся вверх и вниз уверенно и с таким знанием дела, что даже Нечаев был посрамлен. Он слышал тихие вздохи Штокхаузена, и его собственное сбитое дыхание звучало с ним в унисон. Горячие губы коснулись его шеи, и влажный язык слизнул случайную каплю пота. — В прошлый раз ты был достаточно любезен не упоминать Сеченова, — произнес Штокхаузен и ухмыльнулся, чувствуя, как Нечаев задрожал под его рукой. — Это месть, Серёжа. Нечаев застонал и кончил прямо на платок, не пролив на сидения или одежду ни капли спермы. Штокхаузен с какой-то томительной нежностью помог ему вытереться и привести себя в порядок, а затем выбросил испорченный платок через окно, более не беспокоясь о его судьбе.