Колокольчик

«Ты больше не живой, ты мёртв для всех нас». А потом я услышал, как на крышку моего гроба падает земля. Пока я спал, я видел поле, залитое светом солнца. Я бежал, а позади слышал звонкий смех сестёр. В своём сне я падал у подножья старого дуба на мокрую от росы траву и полной грудью вдыхал искристый утренний воздух. Где-то далеко ругалась матушка, причитая, что лекарь откажется учить меня, если я буду таким беспечным. Я смотрел наверх, жмурился и в жарких полуденных лучах, пробирающихся через крону дерева, видел свою жизнь, горящую и переливающуюся неисчислимым множеством цветов и оттенков. Я жил. И я хотел бы никогда не просыпаться. Когда я открыл глаза, я увидел не крышку гроба, а соломенную крышу. И человека надо мной. Он протянул мне колокольчик. Ржавый, кривой, как пальцы на его руках. Как он весь. Чудовище из рассказов, которыми стращала матушка меня и моих сестёр, чтобы мы не убегали далеко от деревни. Лицо как рыло кабана: бугристое с крошечными глазами, а на месте носа словно порванный охотником пятак. Я остолбенел, тошнота и слабость охватили моё тело. Слёзы навернулись на глаза. Он сжал колокольчик в трёх своих пальцах, что больше похожи были на когтистую лапу хищной птицы, и горько улыбнулся. Я понял это не по лицу — там сложно было что-то разглядеть, но по той боли, что пронзила в тот момент моё сердце. «Добро пожаловать», — сказал он, а прозвучало это так, как будто бы он просит у меня прощения. Монстра из матушкиных страшилок звали Николас. Он дал мне одежду и поведал о том, куда я попал, а потом он неловко похлопал меня по плечу и сказал, что я славный малый и что мы без труда найдём мне место в новой семье. Когда он ушёл, оторопь, вызванная его обликом, покинула меня. Я не уверен точно, но, кажется, несколько дней я провёл рыдая и ненадолго забываясь беспокойным сном, чтобы, едва проснувшись, снова проклинать Господа за то, что я всё ещё жив. В первый раз я уснул спокойным крепким сном на руках Софи. Она обнимала меня, пела песни осипшим глухим голосом и укачивала, пока я не усну. Со временем меня перестали пугать её изуродованные руки: на них не было пальцев, они больше напоминали неаккуратные комки ссохшегося теста, — но её тепло стало самым красивым, что я находил в этом месте. Я напоминал ей о сыне, которого она не видела уже много лет и которого больше никогда не увидит. Её глаза не похожи были на глаза человека: один — как отражение луны в чёрном озере, а второй — как глаз мёртвой рыбы, что смотрит на луну в ответ. Потом Николас рассказал мне, что она живёт тут дольше всех. Он восхищался её духом, но я слышал в его голосе недоумение и печаль. Каждый день к ней приходила Эмма, помогала одеваться, мыться, расчёсывала её волосы, собирала их в косы. Она не заговаривала со мной, всегда смотрела в пол, прятала лицо. Несколько лет назад она ещё могла говорить, но потом её рот поразили язвы и она мучилась от боли так долго, что едва не погибла от голода. Эмма всё ещё стыдилась себя, старалась закрывать испещрённое буграми, точно личинками, лицо. Как ни странно, но больнее всего мне было смотреть на неё, хотя уродств на ней было меньше, чем на ком бы то ни было в этом поселении. Однажды, когда мы пасли скот, Николас строго сказал мне, чтобы я не смел разбивать ей сердце, иначе мне придётся иметь дело с ним. Он рассказал мне, что её жизнь превратилась в ад даже раньше, чем она покинула свою деревню. Её родной отец сделал для неё отдельный вход в дом — дырку в задней стенке, напоминающую отверстие в собачьей конуре, запрещая входить через парадную дверь. Пищу ей приходилось принимать на полу — на этом настояла мать. Братья и сестры смеялись и кидали ей хлеб во время обеда. А она ела, не могла иначе. Жителей в поселении было немного, каждый занимался своими делами — кто чем мог. Каждый помогал другим тем, что было в его силах: готовил, стирал, пас скот, ухаживал за посадками, а кто-то просто рассказывал истории за ужином, чтобы разбавить вечернюю тишину. Все оказались здесь, потому что больше им нигде нет места. Как и я теперь, они для всего мира мертвы. Были в поселении дома, которые, судя по виду, давно пустовали. Когда я спросил Николаса, почему там никто не живёт, тот, помолчав, произнёс: «Некоторые уходили поглубже в лес, чтобы… — потом он вдруг снова ненадолго замолчал и покачал головой. — Чтобы добыть ягод и грибов, когда на опушках уже ничего не оставалось. Но там волки… Сам понимаешь». Николас знал всё про всех. Он считал нужным рассказывать мне об этом, чтобы помочь мне проникнуться состраданием к людям, которых называл нашей семьёй. Наконец, он рассказал и о себе. Когда Николас понял, что с ним, он не захотел покидать деревню. Его жена была беременна, а быт их отлично налажен. Жизнь шла хорошо, он не собирался всё бросать. Он просто старался ходить всегда в рубахе, чтобы не было видно яркого пятна на коже. Но слухи расползлись по деревне быстро, тогда соседи пришли к нему в ночи и подожгли дом и сарай со скотом. А стоило только им с женой выбежать на улицу, как их схватили. Николасу пригрозили убить жену у него на глазах, если он немедленно не уберётся из деревни. И он ушёл, а она осталась. Лекарь заверил их, что проклятье обошло её стороной. Николас сказал мне тогда, что не держит на неё зла за этот выбор. Хотя бы у неё и их ребёнка был шанс на счастливую жизнь. Я часто вспоминаю день, когда отказался колоть дрова. Мои руки нестерпимо болели, их как будто бы кололи десятки ежей. Тогда Николас взялся за топор сам, но мне поручил собирать и складывать поленья. В какой-то миг его рука дрогнула и топор сорвался. Я закричал в ужасе, подбежал к нему, суетился, хотел позвать кого-нибудь на помощь. Николас же стоял неподвижно, но я был слишком напуган, чтобы сразу понять, что что-то не так. Когда я наконец воскликнул: «Да скажи ты что-нибудь, почему ты мочишь?! Неужели тебе совсем не больно?!» — он вдруг поднял на меня взгляд своих маленьких, как будто бы заросших глаз. Я отшатнулся от него, что-то было там… что-то, что нельзя описать словами. Затем Николас сглотнул, одним движением вытащил топор из ступни, и слабо улыбнулся. «Всё в порядке, — сказал он неожиданно тихо, — сходи за чем-нибудь, чтобы замотать мне ногу». Вечером Николас привёл меня в домик, в который раньше просил не заходить. Там лежал старик Жан. Я не знал, сколько ему на самом деле лет, но Николас представил мне его так. Он сказал, что старик Жан уже не может ходить. Да и, откровенно говоря, уже почти ничего не может: ни слышать, ни видеть. Он больше не чувствовал ничего: ни боли, ни тепла, ни касания. Теперь, как и Софи, ему нужен был кто-то, чтобы продолжать жить. Он выглядел как старая испачканная кукла с выкрученными руками и ногами. Как гниющий мертвец, о котором забыл Господь. Я сжал зубы и процедил, что это жестоко и несправедливо. Николас положил мне руки на плечи, посмотрел в глаза и серьёзно сказал: «Мы — это всё, что есть у нас в этом мире. Мы — это семья без семьи. Ты должен нести это с собой через каждый день для тех, кто остался. Мы единственная опора и поддержка друг для друга, ею же мы должны быть для тех, кто придёт к нам». Он взял с меня обещание, что я запомню это на всю жизнь, а потом вывел из домика и пожелал спокойной ночи. Обескураженный, я пошёл к себе. В ту ночь мне не спалось. У меня из головы не шёл голос Николаса. Я никогда не слышал его таким. В конце концов я понял, что должен поговорить с ним, но в домике его не обнаружил. Что-то оборвалось у меня в груди, и со всех ног я побежал в лес, крича его имя. Когда силы оставили меня, я как подкошенный упал на холодную влажную траву. Тогда только я услышал рык волков и робкий звон колокольчика, который уносился вдаль так быстро, как Николас уже давно не мог. Посмотрев наверх, я увидел над собой крону старого дуба. Его чернота поглощала небосвод и затмевала луну. Я зажмурился и прошептал: «Ты живой, ты всегда будешь жив для нас всех».