Вдохновение

1

Осень не шла своим чередом. Во-первых, Андрей стал студентом и, вроде как, всё должно пойти по-другому — на это он и надеется теперь. Во-вторых, в жизни Андрея появился Миша — Горшок, как тот сам себя обозначил уже не раз. И именно благодаря Мише всё на самом деле ощущалось другим. Вот так просто: только Миха замаячил на горизонте, и Андрей почувствовал ветер перемен. Андрей сразу понял, что Миха особенный. Что они будут друзьями — что бы ни значило слово «друг» на самом деле, в своём истинном смысле. Хорошо представлять это понаслышке: у Андрея, конечно, было и есть немало приятелей, но он сомневался, что хоть одного из них можно назвать другом. А этого очень хотелось. Андрею, конечно, всего шестнадцать и у него «вся жизнь впереди», но как же хочется… настоящего. Вот он Миша — беззубый улыбчивый пацан. Бунтовщик. Весельчак. Бесспорно, он очень серьёзный внутри. Просто много шутит и улыбается. А Андрей всё почувствовал: и то, что улыбка у него искренняя и смех душевный, и то, что в сердце его бурлят совсем не детские взгляды и ожидания. Мечтания — тоже, но они-то детские. В хорошем смысле. Андрей знает, что это так, потому что он и сам очень много мечтает — а мечты делают его счастливым. Вот и Миху, наверное, тоже. Он серьёзный, а благодаря мечтам много смеётся и улыбается. Будь иначе — ходил бы угрюмый. Впрочем, Андрей тоже очень улыбчив, но ему кажется, что он улыбается не потому, что он такой же живой, как его новый друг, а потому, что он ещё ребёнок. На самом деле ему не хочется так о себе думать — и он очень хочет повзрослеть поскорее. Но в то же время ему так уютно и счастливо с этим собой-ребёнком в своём сердце, что частенько он думает: что плохого в том, чтобы не хотеть расставаться с этим счастливым и неуязвимым миром? Взрослеть ведь можно и с ним вместе. А когда Андрей пишет стихи и рисует рисунки, он из раза в раз понимает, что в этом — вся жизнь. Во вдохновении. В фантазии. В действии. Не живёшь, пока не действуешь. И Миха так думает тоже. Во многом поэтому он заполонил сердце Андрея сразу же, стоило им познакомиться. Просто это очень волнующе — встретить родственную душу. Андрею всякий раз до трепета приятно видеть Мишу, когда они встречаются. Миша — будоражит. Миша — добряк и злодей, а оттого он словно сердце мира. С ним просто… хорошо. — Андрюх, я тупой? — спрашивает Миха как-то раз, когда они двое пошли затариться на базар — по поручению матери. — М-м… Ты хороший, — Андрей задумчиво смотрит на гору помидоров — он точно знает, какие выбирать и как какие должны пахнуть. У ростка, остро, как корешок петрушки — так говорит матушка. — Бля, я разве спросил, плохой я или хороший? — Андрей так и чувствует, как Миха буравит взглядом его профиль — лучше бы помог помидоры выбрать, честное слово. Поболтать и потом успеют. И всё-таки… чёрт его дери. — Тупой — значит плохой? — отвечает Андрей задумчиво. От вида вездесущих помидоров на ум приходят сельские картинки — растоптанные кусты томатов и какая-то бесовщина, ещё не оформившаяся в образы. Надо будет записать в тетрадь, когда придёт домой. Может, будет песня. — Нет. Хороший. Нет, стой! — Миша толкает Андрея в плечо, будто его осенило. А потом начинает злиться. — А если и плохой? Нет. Злой! Что плохого? — Значит, ты… да блин, Миха, ну ты и шут! — продавец горы помидоров бормочет что-то, что Андрей распознаёт вполуха. Вроде как «покупайте или на хуй пошли». Философы нынче не в чести. — Ха-а! — коварно задребезжал Горшок, не то смеясь, не то прочищая горло. — Шут, шут! И ты тоже. — Мы два шута. — Андрей в этом уверен. Ему и в голову не приходит, что можно по-другому — он же так любит Миху, а тот, несомненно, любит его — значит, оба как один. Пускай небо треснет, если Андрей — наивный дурак. — Но я — самый главный шут. Тут Андрей и начинает тосковать. Вот так внезапно, как громом поразило — будто зрело что-то и доселе, а теперь вот… а теперь вот в словах обличилось. Что такое Горшок говорит? Он злится? В нём что-то бушует? Горшку чего-то не хватает? Андрею чего-то не хватает? Андрей не знает ответов, а потому задаёт вопрос вслух: — Ты главный среди… среди нас двоих? — Конечно. В ответ хочется возмутиться. Вообще-то Андрей всегда мечтал быть и оставаться свободным. То, как Миша читает его тексты, то, с какой широкой улыбкой он смотрит на его рисунки — нет никаких сомнений в том, что он их любит. И, значит, уважает. А раз уж они оба ценны друг для друга, то, может, нет ничего плохого в том, чтобы Горшок называл себя главным?.. Хотя Андрей уже давно — с самого начала их чудно́го знакомства — понял, что Миха для него главный. Он хотел бы следовать за ним, покуда это возможно, и быть ему опорой. Наверное, это хорошо: Андрей никогда раньше не чувствовал, чтобы кто-то так наполнял его. Так вдохновлял. Так почему бы и нет… — А по-моему, ты офонарел, — Андрей ставит Михе щелбан по носу. Он смотрит на друга, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Не задирайся. — Ч-чего? — в глазах у Горшка загорается возмущение, и Андрей не сдерживается — начинает ржать, как задушенный. Его и вправду задушили — смех вылился из него, как запертый доселе. — Да я тебя… …И Андрей срывается с места, убегая за базар, и Горшок, наверное, бежит за ним следом. Правда ж: вскоре Андрей чувствует на спине его руку — она сгребает его за футболку. Андрей рвётся и взрыкивает, и Миха тоже издаёт какие-то источающие злобу звуки. Его хочется схватить и сжать, что есть мочи — Андрей поворачивается к нему лицом, и руки Горшка переносятся на его грудки. Андрей видит в его взгляде почти бешеный огонь, на его губах — почти звериный оскал, а в целом в его чертах — такое живое и непостижимое выражение, что собственное сердце начинает колотиться ещё сильнее, чем колотилось от восторга и от бега минутой раньше. У Андрея так всякий раз, когда он видит в лице Горшка эту живость — и сердце колотится, и уши загораются, и рот наполняется дурацкой слюной. Лучше бы сох. Андрею досадно. Ему не хочется быть настолько подвластным Мише — или он ещё не привык к этому чувству. Почему «не хочется»? Ведь слюни не текут, когда не хочется… Но Андрею досадно. И он тоже сжимает грудки Михе, и у него так и чешутся руки схватить того за шею, или закричать, что есть сил, или укусить Миху за губы так, чтобы кровь пошла. Ему хочется попробовать эту его живость на вкус: высосать из него немного крови было бы отличным решением. У Горшка её много, не оскудеет. — Чего ты так смотришь, коротышка? Андрей пытается вырываться, но Горшок держит его крепко. Трясёт его, и Андрей взрыкивает сильнее, а потом они, в своей злости и бурлении, кое-как оказываются в высоченной траве. Руки Миши ложатся Андрею не то на шею, не то на плечи, и тогда он перестаёт сопротивляться — он и сам себя не контролирует. Горшок сжимает его сильно, и в глазах его, от которых взгляда не отвести, такая злость и такие несчитываемые эмоции, что Андрею неясно, ненавидит ли его сейчас Миха или обожает. Вот так: противоречиво. Чёрт знает почему Андрей перестал сопротивляться. Зато Миша нет. Андрею уже тяжело дышать, и он вдруг понимает, что ему чертовски нравится чувствовать на себе ладони Горшка. В этой круговерти эмоций и образов он вдруг до странного чётко осознаёт, что вокруг сумерки и что у Миши карие, живые, как землица, глаза — и что тот его и вправду ненавидит. За что? И почему? Миша ведь так прекрасен… Из-за вереницы чудны́х образов и чувств Андрей плохо запоминает эти минуты; он не запоминает то, как Горшок отпустил его — и зачем отпустил. Наверное, Андрей просто начал задыхаться, а Миха зассал. Не скажешь точно. Хотя парой часами позже его сверлящие глаза с этой густой неуверенностью сказали больше, чем могли бы сказать слова. Горшок остаётся ночевать у Князя на даче, хотя они почти не разговаривают тем вечером. И помидоров не купили — мать сказала, что сами виноваты и будут ужинать одной картошкой с луком. И похую. Сложно-то как. Понять бы себя сначала — какие в жопу ужины? Андрей ложится спать рано, ложится у себя в комнате: сейчас, когда он так раздраен, только у себя, в одиночестве, и может быть спокойно — хотя ему не спокойно ни на секунду. И всё-таки что-то такое трепещет в груди, и в голове, и везде — Андрею хочется закричать, ему так досадно. Досадно за то, что он ничего не понимает: он вдруг почувствовал себя ребёнком, который только научился смотреть и считать и который не может понять некую простую истину. Ну что тут может быть непонятного? От досады хочется бить стену кулаком. И впервые за долгое время Андрей не берётся за чернила в таком состоянии — когда нечто неясно, когда мир неясен. Он в самом деле не знает, что делать, и в рифму это незнанье не вплетёшь. Вот только руки чешутся. И перед глазами стоит образ, такой же яркий, как и все те, что посещают башку в часы вдохновения. На сей раз образ чёткий и такой… правильный. Как свет. Как жизнь. Образ — лохматый. Образ беззубый. Под гнётом образа Андрей дрочит — тихо, сопяще, но в сердце его такое отчаяние и грусть, что на глазах проступают слёзы. Ему не кажется, что действо его неправильно — но он может понять, насколько его мечты соразмерны с реальностью. Ведь Горшок его никогда не полюбит. И на его собственном члене сейчас совсем не Мишины ладони — и никогда они там не окажутся. Когда Андрей засыпает, перед взором его играет всё тот же свирепый и живой взгляд Миши и на собственных плечах теплятся его горячие шершавые руки.

2

Если раньше Андрею чего-то не хватало — это стимула. Для всего: для творчества, для мысли, для чувства. Для жизни. Трава за матушкиной дачей зелена, как будто это первая весна в Андреевой жизни. И Мишины глаза кари, как плодородная почва. Всё первично и просто. И рот его тоже — пусть из него и исходят грубоватые смешки и облачка табачного дыма. Трава всё так же по колено. Из неё видно только голубое небо и Михино лицо. Облака теперь нижайши, будто небеса спустились на землю, а Андрей трезв, как стёклышко — но его пьянит близость Мишкиной живости. По лбу у лежащего рядом Михи ползёт клещ, и Андрей скидывает его пальцами, подавляя отвращение — он никогда не любил насекомых. Теперь лоб Мишки чист, как у младенца — у него даже прыщей нет. — Чего ты, Андрюх? Чё смотришь так? — Миша затягивается, и на щёку ему падает немного пепла. Он внимательно смотрит на Андрея, и в глазах его играет интерес и озорство. — Опять это твоё… вдохновение? — Не заливай мне, — отвечает Андрей, всё ещё чувствуя фантомное касание клеща на подушечках указательного и большого. — Ты с ним не понаслышке знаком. Ты просто не любишь эту формулировку. — Ой, Андрюх, да брось ты. Я ж всё понимаю. Это вот твоё вдохновение. Оно… особенное. Сердце у Андрея вдруг ударяется так настойчиво, что отдаёт в уши. Он заранее знает, что просто поймал мечту, голубую мечту — как наивный ребёнок. Как влюблённый. Может ли Андрей быть особенным для Михи? Для Горшка. — Особенное?.. — бормочет он, чувствуя, что глаза застилают картинки — все такие метафоричные, что мозг путается. Сейчас всё так близко и приземлённо, что картинки кажутся калейдоскопом — вот бы воображение тормознуло, хотя бы из уважения к Андрееву естеству. Ведь на земле хочется побыть тоже. Не думать о том, как, должно быть, кисловаты Мишины обгрызанные губы и как чудесно было бы поцеловать его под челюсть. — Ага! Андрей Князев — и особенный? Ни в каком смысле. Что за шутовство. — Так что? — спрашивает Миха, и мучительные и прекрасные картинки наконец отходят подальше. — Что? — Вдохновение? Андрей думает об этом и понимает, что нет, по сути, никакой разницы между его чувствами к Мише и вдохновением. В глобальном смысле этого слова… — Да, Мишка, вдохновение. Андрей вдруг улыбается, как будто озарённый. Ха! Ведь Миша считает его вдохновение особенным! Он считает его мысли особенными… Он поворачивает голову к Михе и со внезапным спокойствием, заглянувшим в душу, смотрит на Мишино лицо. Тот глядит в небо, докуривает свою толстую сигарету и, как озорной ребёнок, улыбается во весь рот, поржакивая время от времени — интересно, о чём он думает? У него нету верхних зубов, и рот у него и вправду будто детский. Интересно, сколько ещё понимающих слов донесётся из этого рта в адрес Андрея? Он надеется, что они просто будут. От того, как непринуждённо смеётся Миша своим собственным мыслям, у Андрея горят уши. Чёрт возьми — и почему ему так сложно оторвать глаз от этого лохматого беззубого пацана? Может, Андрей и в самом деле влюблён?.. Он чувствует это сейчас, он чувствовал это сутки назад, он чувствовал это, когда они с Горшком только-только встретились — всё это как ёбаная любовь с первого взгляда. И Миха, как ангел-хранитель, или ангел-губитель, снова читает его мысли, сам того не зная: — Андрюх. Почему ты даёшь мне тебя побеждать? Когда мы заводимся. Каждый раз. Чтобы не раскрыть себя, Андрею было бы впору сказать «не знаю», и тогда Горшок бы отстал — наверняка. Он тоже мечтатель, но не такой сиюминутный, как Князь, и он бы не стал мучить себя вопросами «а почему», «а как он бы подумал», «а как мне быть». Он бы просто был — но Андрей так не может. Ему так важно говорить истину, даже если эта истина принадлежит только ему — как правда. И прямо сейчас ему в самом деле всё равно — это ж будет ровно то же, что признаться в любви. Потому он и говорит в эту минуту вот так: — Потому что ты главный, Миш. Горшок вскакивает на локоть. В глазах его изумление. Взгляд падает на его приоткрытый рот. От вида этого рта Андрей не может сдержать улыбки и опускает взгляд. Чёрт-чёрт — опустил-таки! Он же обещал себе не показывать смущения. — Чего?! — вскрикивает Миха бесновато. — Что слышал, — и плевать на равнодушную с виду формулировку. Мысли и чувства у Князя беспокойны, и это главное. И ему всё равно, что подумает Горшок. Додумается ли он до чего-либо. Пускай чёрт подерёт Андрея, если Горшок воспримет его слова превратно. Но он никогда не возьмёт свои слова назад, он никогда не возьмёт назад свою искренность — даже если это означает, что Миша воспримет это как лукавую лесть. В конце концов, губы у Мишки так живы и непритворны, и даже когда он злится или не догоняет — он здесь и сейчас. Даже если всё это будет на погибель Андрею.

3

— Князь, почему у тебя бабы нет? — спрашивает как-то раз Балу. Сам Князь тогда исходит тревогой и тоской — и пиво с табаком ему не помогают. Может даже делают хуже. И в этом растрёпанном, не своём, состоянии он отвечает искренно: — Да не нужны мне бабы. — Во! Слыхал, Поручик? Всё правильно. Вот это — свобода. — Свобода!!! — кричит Поручик. Он бухой, как чёрт, он окрылён — все они сейчас, после концерта, окрылены. Все, кроме Андрея. Снова. — Свобода от баб!!! — орёт Балу. Кажется, пацаны счастливы. Андрей морщится — так давят на уши и на голову их вопли, — и сжимает челюсти что есть сил. Как же раздражает. Отвратно слышать — всё это. Андрей глотает остатки пива и морщится снова — на этот раз от кислого привкуса выдохшегося пойла. Ему отвратно слышать всё это не из-за того, что говорят парни. Отвратно от себя. Он решает уйти отсюда, очень хочется побыть одному. Когда он уходит, взгляд его падает на Мишу — на его руку на Анфисиной жопе. И на его отсутствующий взгляд. Вернее… мечтательный. Миша будто не здесь — и не с Анфисой. И не с пацанами, и не с Князем. Его рука тут, его тело тут, его глазные яблоки тут, даже взгляд — тут. А внимание — где-то далеко. Андрей не знает, действительно ли это так или ему лишь хочется, чтобы так оно и было. Миха — нарик, и Анфиса — явный тому аргумент. Лучше бы её не было в этой жизни. И это не потому, что Андрей ревнует — он совсем не ревнует, ему просто хочется, чтобы Мише было хорошо. А с этой девкой ему никогда не будет хорошо. И Андрей не имеет никакого права думать, что Михе было бы лучше без неё, ведь от судьбы не уйдёшь. Господи, как же хочется плакать: как же хочется кричать, что есть мочи, как же хочется устранить Анфису из этой комнаты, из этого города, как же хочется очистить Михины вены от ёбаного яда. Как же хочется вернуться в шестнадцать и протрясти Мишу до потери пульса. Так хочется стать сильным, как Бог или Дьявол, и избавить то будущее от западни, показать Мише, что он любим и ценен. Только бы не давать ему быть одиноким. И ведь Андрей никогда этого не скрывал — он всегда давал Мише понять, чего тот стоит. Может, это Горшок тупой, раз не прочитал этого. А может, это Андрей неудачник, если ему не удалось подпитать Мишу чистой любовью и вдохновением. Или это просто мир прогнил — и сердца их сбились с пути, когда ещё солнце их не засияло в полную силу. Или это солнце так сияет, что выжигает им белки глаз и самые сердца? Зато Андрей знает наверняка: в Михином "бессмертии" нет ни капли истины и он будет последним шутом, если сдохнет сейчас, так ничего и не поняв. Либо это Андрей идиот и думает, что способен на слишком многое, раз так сильно любит. Любовь — для шутов. А ведь Горшок считает себя королём шутов. И Андрей знает, что Миша способен на любовь, как никто другой: на сильную и истинную. Наверное, это и есть его проклятие — любить так сильно, что он сжигает сам себя. Таким Миша был всегда — и в шестнадцать, беспечно жуя сигареты в своём беззубом рту, и сейчас, сгорая под ядом героина. Наверное, Андрей дурак, раз любит Горшка так перманентно. Он думает об этом, идя по набережной. Он один, и вокруг только огни ночного Питера. За столько лет не сдвинуться в своих чувствах ни на метр — это ли развитие? Как знать, может, Князь и вправду способен на малое. Или он светит в свою полную мощь — любить так сильно и так долго — это больно и тяжело. Но ещё — живяще и вдохновляюще. И уж нет никаких сомнений: куда бы жизнь ни занесла Мишу, Андрей всегда будет рядом.

[7 мая 2023]