Вдоль стеклянного течения

      Шаг, новый, и это странное тело наконец начало нормально двигаться. Это просто ужас, а не жизнь… Это просто морально ломает, когда ты не можешь позаботиться о себе сам: сам себе приготовить, сам себя обслужить и сделать, что нужно. Слишком страшно зависеть от кого-то, они могут придать, забыть, убить. Слишком много «но», слишком много трудностей и проблем. Люди слишком… Просто слишком, чтобы им доверять свою спину. Что уж говорить, когда ты даже защитить эту спину не можешь, ну что может сделать ребенок. Да, у меня есть источник магии, и даже можно воспользоваться им сознательно. Да вот толку-то? У всей прислуги тут магии в раз двадцать больше, и это у самой мусорной и слабой. И чем мое умение осознанно использовать крохи магии поможет против того, кто пользуется этим десятки лет, оттачивая мастерство, так ещё и будучи в теле того, кто даже нормально ползать стал через почти полгода? — Ничего от меня нельзя ожидать. — Раздражение нахлынуло волной и…       Мягкий, шикарный ковер, в котором нога взрослого человека по щиколотку утопает в ворсе, конечно, сильно смягчил удар, но нежное тельце откровенно не приняло такой удар. — Вот гаденыши. Я вам это запомню, всем запомню, я человек с отличной памятью на лица. — Служанки слегка подхихикивали надо мной, лишь не смеясь открыто.       В их глазах я тот, на ком можно выместить свое недовольство, над кем можно посмеяться, что-то не сделать и посплетничать, какой же я мусор и какие простые дети паиньки и гении, а вот он… Меня конечно не били, достойно кормили, одевали, отлично глядели, на удивление, и именно мать больше всего заботилась, отдавая сестру больше на попечение служанкам.       Но в этом нет доброты, не должно и не может быть, только не в действиях той, кто была матерью ребенка. Ведь не может? — Да, конечно, не может. — Глупая вопросительная нот была вытолкана из головы.       Служанки наконец подбежали, только вот так люди обычно ходят, а не бегают, небось они так делают, ибо хоть я и бельмо на клане, но меня оставили, а значит, если меня обидят, то это огромное пятно для клана. Так что не удивляюсь, если, допустим, ударившая меня служанка окажется на общественной казни с собой в главной роли и главой клана, в роли обиженного отца-палача.       Это лицемерие откровенно раздражало, понимание того, что тебя терпят из-за статуса, чувствовалось все больше, как этакая верёвочка над свечой, не ясно когда порвётся, зато ясно, что это произойдет. Лишь вопрос времени. И чутье все настойчивее твердило, что это время все ближе и ближе. *** Полтора года спустя.       Мальчик лет четырех в лёгкой летней одежде с несколькими вышитыми золотыми и серебряными нитками узорами бежал по брусчатой кладке вокруг особняка клана. — Фух, тяжелова… — Додумать я не успел.       Ногу повело в бок, и я улетел на мелкий зеленоватый щебень, разделяющий брусчатку и газон с цветами и клумбами. Колено предательски заболело, и тело отреагировало, само пуская слезы и сопли. Каким бы оно не было, а это тело ребенка, да слегка не обычного, но я явно куда слабее физически, куда менее прочный, я будто больше человек, чем один из них, хотя почему «будто», душа-то явно у меня человеческая и не изменённая, как минимум, изменилась она под влиянием тела не сильно. Ну, я надеюсь.       Служанкам опять было плевать, мне было плевать на них, им на меня, и в этих отношениях, где каждый думал, что другая сторона кусок дерьма, нас всех совершенно устраивали. Я боялся, что ко мне приставят подлиз, способных спрятать реальные эмоции за блеском переживания, обеспокоенности и прочей чушью, они переживали, что их сожгут, растягивая процесс, превратив это в долгий и очень болезненный способ изощрённой казни, или самоубийство, если хватит тупости мне что-то сделать. — Райрен!!! С тобой все хорошо?! Ничего не болит?! Чего встали, клуши!!! — Я даже не понял откуда появилась та, которую пришлось называть «матерью» и именно так. — Ну-ну, все нормально. Сейчас ты полежишь, тебе станет легче, я промою и подлечу коленки. — Женщина держала меня на руках и не испытывала никаких трудностей.       Мне только четыре года, сложно много весить и занимать немало места, и я не весил и не занимал, будучи лёгким и компактным.       Огонь слабо плясал по ноге, согревая и охлаждая ее, стягивая порезанную и слегка помеченную щебнем кожу. Ничего серьезного там нет и быть не может, но все же лечение это очень круто. — Благо… — Попытка избавиться от неприятного чувства, что я что-то должен, была откровенно перебита. — А теперь честно, они хорошо к тебе относятся? Точно все быстро делают? Не обижают? — Женщина действительно хотела знать это. — Да, делают все вовремя, хорошо относятся, не имеют никакой предвзятости и просто отличные слуги. Дорогая мама, вы можете и дальше заниматься обучением сестры, не переживая и не тратя время на меня. — Я соврал, лучше иметь дело с тем что ты знаешь, а не с неизвестными переменными. — Я их сожгу… — В глазах женщины неожиданно вспыхнули очень злобные огоньки.       Она заботилась обо мне очень долго, Рейвел была оставлена практически полностью слугам, как только нас было принято отучить от молока. А вот я все также был под постоянным присмотром и защитой, только последние полтора года с месяцем или двумя сверху служанки стали проводить больше времени со мной, а матери стало его не хватать. Все же обучение дочери ложится на плечи матери, как минимум по началу, да и тот же этикет для девушки, некоторые понятия и ещё куча всякой чисто женской фигни, вбивается в мозг юной дочери клана именно матерью. — Детектор лжи… — Я как-то запоздало вспомнил о такой особенности демонов. — Рента, Стайна, Накша! — Мать была в ярости, по блондинистым волосам пробегали всполохи огня, а в глазах отчётливо виднелись искры, да и пламенные крылья, развернувшиеся за спиной, намекали на то, что сейчас будет. — Дорогой, мама сейчас поговорит со служанками и вернётся. — На секунду все эффекты словно пропали, по лицу и волосам прошлась мягкая нежная ладонь.       Заглянувшие служанки застыли в распахнутой двери, и мама опять вспыхнула. — За дверь. — Спокойный, словно лишенный эмоций, голос даже меня принял на пот.       Мурашки пробежали по коже, и я вдруг почувствовал будто возле шеи у меня очень острый нож. А ведь на меня не давили ни чем, просто спокойный голос в купе с буквально пылающей яростью мамой буквально вселяли уважение и страх с чувством опасности.       Дверь захлопнулась на десяток секунд, а после вернулась совсем не та, кто из нее выходил. Снова нежная, милая и такая теплая, а не острая и обжигающе горячая.       За дверью виднелся законченный коридор, буквально почерневший от температуры. А в воздухе кружились три столбца пепла над точно такими же тремя кучками жирного пепла. — Я их пожурила, и слегка наказала. Ты ведь добрый и не будешь сильно наказывать, они поняли свою вину. Я дам тебе кого-то другого и буду на занятия к сестре брать. — Мама шептала мне это, обняв и утыкаясь лицом в мои волосы, мягкие руки обнимали, будто становясь тем, что не даст никому ко мне притронуться. — Ма-ма… Моя …ма-ма… У… меня… Она есть, есть моя мама! — В голове забурлил поток, слезы выступили из глаза.       Такая теплая, нежная и родная… Моя мама. — Я люблю тебя мама! — Утыкаюсь в шею точно моей мамы, обхватывая насколько могу ее спину, чувствуя улыбку и капли-слезинки на волосах.       Мне плевать на тех, кого она там спалила. Мне важно то, что ей плевать на то, была ли это оплеуха клану. Она заступилась за меня, ей было плевать кто, она просто сожгла их, обработала ранку на ноге перед этим, и сейчас нежно обнимает, успокаивая и даря тепло и любовь. Вот она, настоящая мама. Мама, которая впервые появилась у меня за две жизни, и та, ради которой я загрызу Сазекса даже сейчас. — Сломаю зубы, сдохну, но попытаюсь. — Слегка сжимаю платье моей мамочки.