Берен из эдайн

В ущелье было холодно. Огня решили не зажигать, опасаясь чужих недобрых глаз. Ветер завывал высоко и страшно, но он прогнал затянувшие небо тучи, и теперь светила Итиль. Сильно и ярко, почти как феанорова лампа. Ее свет дал бы надежду. Но только не сейчас, когда мог помочь оркам заметить крохотный отряд. Финроду не спалось, и первый дозор он взял себе. Так и сидел на походном одеяле, прислонившись спиной к камню, и смотрел на медленно ползущую по небосклону ладью. Неприятное предчувствие запускало когти все глубже в сердце. Они, кажется, совсем обезумили, раз решили пробираться узким ущельем Сириона, перекрытым крепостью. О том, кто теперь владел Минас-Тирит, не хотелось даже и думать. Келегорм с Куруфином, когда отступали отсюда вместе с Ородретом, предположили, что орков вел сам наместник Моргота. Имя падшего майа Келегорм выплюнул с нескрываемым отвращением. Саурон. Финрод перевел глаза на Берена. Адан лежал чуть в стороне, обняв себя руками за плечи. Поднял веки, будто почувствовал взгляд. На Финрода ясно и внимательно смотрели льдисто-голубые пронзительные глаза. Когда королю Нарготронда доложили о прибытии смертного, представившегося сыном Барахира из рода Беора и показавшего кольцо рода Арафинвэ, Финрод внутренне почему-то ожидал увидеть перед собой самого Барахира. Или кого-то очень на него похожего. Финрод поднялся навстречу гостю и остановился на середине движения. Переступивший порог кабинета смертный показался в первое мгновение совершенно чужим. Он был высок по меркам эдайн и широк в плечах, статный и сильный воин, как и Барахир. Знакомо внимательно и пронзительно смотрели исподлобья глаза. И все же сын был не похож на отца. Верно, о его приходе Финроду доложили не сразу, и адан успел привести себя в порядок с дороги. Вымытые и успевшие подсохнуть волосы крупными локонами разметались по плечам. Они были не черными, как у Барахира, а, верно, по-матерински темно-золотыми. И словно густо припорошенными снегом. Смертный был еще молод, однако чисто выбритое правильное лицо расчертили скорбные линии морщин – особенно глубокие тянулись от уголков губ к подбородку. Финрод узнал жесткую решительную складку крупного красиво очерченного рта – Барахир точно так же сжимал губы. И еще глаза… Льдисто-голубые, а не серые, они смотрели так цепко и тяжело, что Финроду на миг сделалось не по себе. Через левый глаз на щеку спускался давний, но заметный рубец. Сын Барахира разомкнул губы, прерывая затянувшееся молчание. −Здравствуй, государь Артафиндэ. Мое имя Берен, сын Барахира, князя Дортониона. Берен говорил на квенья довольно внятно и правильно. Финроду припомнился вдруг сиплый, навечно сорванный голос Барахира. У его сына голос был иным, выше и красивее. −Я пришел просить у тебя совета, мудрый государь, ибо час нужды рода Беора настал. В свете феаноровых ламп тускло блеснули изумруды в кольце. Порыв ветра все-таки пробрался в ущелье и обжег Финроду лицо. Король Нарготронда отвел взгляд от глаз Берена и вновь взглянул на хорошо видную со дна этой черной пропасти ладью Итиль. Берен говорил долго, но скуповато и сдержанно. Голос у него то и дело позвякивал, как слишком туго натянутая струна. Финрод слушал, не прерывая. Про гибель Барахира, про Дориат, про Лютиэн и про данное сгоряча обещание. Слушал и впервые в жизни не знал, что посоветовать. Берен закончил говорить, сжал и разжал лежавшие на коленях кулаки, и опустил голову. Светлые волосы совсем скрыли лицо. Он ни о чем не просил. Только о совете. А Финрод сжимал губы и не видел выхода. Слишком туго переплелись все эти клятвы. И каждая – вокруг чьей-то шеи. Словно и правда чья-то злая воля вела их к этому мигу. В слабо затянутом вороте светлой рубахи Берена сверкнула серебром изящная, явно принадлежащая деве, подвеска, выполненная в виде какой-то небольшой птички. Кажется, соловья. Финрод провел пальцами от переносицы ко лбу и надавил на похожий на волну Белегаэра завиток королевского венца, до боли врезавшийся в кожу. Он и правда не видел другого выхода. Он не мог отпустить Берена одного навстречу смерти. А Эдрахиль и десяток верных не смогли отпустить друга и короля. Из воспоминаний вырвало прикосновение. Финрод едва заметно вздрогнул от неожиданности. Прикасался Берен, но не рукой. Феа. В Нарготронде Финрод едва поверил собственным глазам и восприятию, когда понял, что Берен в Незримом ощущается немного иначе, чем остальные эдайн. Как-то ярче и полнее, но все равно не так отчетливо, как эльдар. Общаться осанвэ он не умел, но направленное на себя чувствовал, хотя и не всегда умел воспринять. Зато вот так незримо прикоснуться мог. Не очень аккуратно, немного неловко, как едва научившийся управлять своим хроа ребенок. И все же на памяти Финрода эдайн так не умели. На прямой вопрос Берен только пожал плечами и вдруг улыбнуться. Не половиной рта, как делал до этого, а по-настоящему. Улыбка у него оказалась хорошей, очень светлой, отразившейся в потерявших ледяной блеск глазах. На впалых щеках появились на мгновение обаятельные ямочки. Финрод с защемившим сердцем подумал, что обернись все иначе, сын Барахира рос бы в мире. Взял бы в жены самую прекрасную деву из смертных. И улыбался бы так, глядя на родные сосновые леса Дортониона, где родился он сам, где родились и выросли бы его дети. Берен улыбался, и Финрод видел в Незримом легкую гибкую тень в синем платье с водопадом черных кудрей. Звездный блеск ласковых серых глаз. Все феа сына своего спасителя он видел сейчас, как на ладони. И не видел в нем тьмы. Видел боль, и страх, и обреченную давнюю усталость. И любовь он тоже видел, выстраданную и нерастраченную, сбереженную для тени в синем платье. Для той, что полюбила в ответ. Итиль скрылась за облаком, погрузив ненадолго ущелье в кромешную тьму. Финрод потянулся осанвэ к чужому напряженному сознанию, старательно воскрешая в памяти Древа в час Смешения Света. Итиль вновь выбралась на свободу, и Финрод разглядел короткую, но светлую улыбку Берена.

***

В том, что их все-таки заметили и притащили пред жуткие огненные очи нового хозяина Минас-Тирит, Финрод не видел ничего неожиданного. Напротив, теперь стало вдруг почему-то очень спокойно, почти мирно. Как будто все напряжение и страх выжгли, оставив это обреченное спокойствие. Саурон по-кошачьи щурил звериные глаза и в Незримом напоминал не майа, а пожирающую все кругом черную воронку. Финрод почувствовал, как тянется к нему эта чернота, и не сразу распознал Песнь. Вздрогнул, когда от чужой кошмарной силы дрогнули своды главного чертога крепости. Даже притащившие пленников орки попятились. Упал на колени кто-то из верных – Финрод не успел разглядеть, кто. Слова сплетались сами собой, хотя чудовищный напор и пригибал к полу, как ураганный ветер молодое тонкое деревце. Финрод прикрыл глаза, сосредотачиваясь, запел негромко, даже не пытаясь перекрыть чужой низкий, словно обожженный, голос. −Над лесами на восходе Солнцу славу хор выводит. И светило в поднебесье Луч вплетает в птичью песню. Под прикрытыми веками столкнулись пламя и штормовая волна. Застыли на миг переливающимся всеми цветами радуги витражом, ибо ни один не хотел уступать. Финрод пел, позабыв и про свою потерянную крепость, и про оставленное королевство, и про все на свете клятвы. Сила рвалась волной – высокой, сияющей, пронизанной лучами Анора. Такой светлой, каких никогда не было в Амане – до побережья свет Древ доходил уже рассеянным, и вода всегда была густо-фиолетовой, как небо, почти черной. Белоснежные причалы окрасились алым, и Финрод глухо ахнул, когда чужая незримая ладонь крепко стиснула ему горло, встряхнув, как куклу. Захрипел, пытаясь освободиться от чужой хватки и с ужасом глядя в пылающие довольные глаза темной твари. −Хорошая попытка. – Саурон растянул в усмешке тонкие губы, сверкнув острыми звериными клыками. – И все-таки ты лишь Воплощенный. Не тебе тягаться с мощью певшего в Хоре Творения. Финрод судорожно сжал собственное горло, пытаясь вырваться. Незримые пальцы сжимались медленно, но неотвратимо, словно хотели раздавить ему гортань. Чужой звонкий голос показался предсмертным бредом. Но этот голос птицей рванулся к высокому потолку чертога, сплетая хорошо знакомые слова квенья: −О стойкости храбрых тебе я спою в ответ. Смертельный удар принимает воин на щит. Хотел ты пробиться напором одним, но нет, От мощи удара − слышишь? − копье трещит. Птица ударила широкими сильными крыльями, и хватка на горле ослабла. Финрод вырвался, судорожно схватил ртом воздух и увидел Берена – вытянувшегося в струну, подавшегося вперед. Берен не сводил глаз с отступившего на шаг Саурона. И пел. Это его голосу стало вдруг тесно здесь. Его голос рвался куда-то дальше и выше. Голос, поющий песню, сложенную еще в Амане Айканаро. Просто детскую песенку, какую они придумали когда-то для игры в Великой Поход. −И воля сдержит силу. И тайну скроют стены. Не мне ты рыл могилу. Ты сам страшишься тлена. Берен бросил быстрый взгляд на Финрода. Глаза у него стали совсем светлыми и пылали яростно, почти как у Майтимо после Ангбанда. Финрод с силой провел рукой по шее и запел, воскрешая в памяти слова: −О вере и свете надежды я буду петь. Послушай, как часто верность творит чудеса. Ты думал меня поджечь − что ж, я буду гореть, Но так, как на утреннем свете горит роса. В Незримом он видел, как переплетались их голоса. Голос Берена был ниже и все-таки слабее, однако Финрод чувствовал его как опору, как плечо друга, не дающее оступиться и упасть. Берен и правда стоял совсем рядом, прикрывая своим плечом. Финрод, не прерывая Песни, коснулся ладонью его напряженной спины и широко распахнул глаза, не видя больше ни перекошенного лица Саурона, ни чертога крепости. Он видел лицо немолодой, но все еще очень красивой аданет с глубокими скорбными складками в уголках рта и суровой решительной морщиной между светлых бровей. Льдисто-голубые, точь-в-точь, как у Берена, глаза горели упрямо и отчаянно. Он видел перекошенный смертью лик Барахира и широкую залитую кровью ладонь, закрывающую его спасителю пустые серые глаза. Он видел радостную, прекрасную, как летнее утро, улыбку Лютиэн. Сияющие светом звезд и невыразимой любовью глаза. Он видел… Саурон рухнул на колени. Его фана пошла хорошо заметной рябью, тая и истончаясь на глазах. Майа вскинул перепуганное, утратившее красоту эльда, лицо. Заслонился рукой. Финрод даже запнулся на миг, таким ужасом вдруг повеяло на него. Спина Берена под его ладонью вздрогнула, когда сын Барахира оборвал Песнь и крикнул: −Ненавижу! Как же я тебя ненавижу, Саурон! От его крика будто лопнула где-то уже давно слишком туго натянутая струна. Саурон завопил высоко и пронзительно. Фана осыпалась пеплом. Метнулось прочь что-то темное, похожее на клуб дыма. И наступила тишина. Берен упал на колени, закрыв лицо руками. Финрод медленно опустился рядом. Обнял вздрагивающие плечи, притянул к себе, прижался щекой к спутанным светлым волосам. −Откуда ты знаешь эту песню? – шепотом спросил он, слегка покачиваясь из стороны в сторону, словно ребенка баюкал. −Бабушка Андрет научила словам. – сдавленно отозвался Берен. – А Лютиэн показала, как правильно петь. Финрод вздрогнул и крепче прижался щекой к чужим волосам. Андрет Саэлинд. Возлюбленная Айканаро… Айкью, родной… Ты погиб, спасая целый Белерианд. Но даже умерев, умудряешься снова всех спасать… Особенно бестолкового старшего брата. Берен глубоко вздохнул и решительно отвел руки Финрода. Глянул коротко и серьезно покрасневшими, но сухими глазами. Улыбнулся уголком рта сгрудившимся вокруг верным и поднялся на ноги. Финрод смотрел на него через Незримое и задумчиво покусывал нижнюю губу. Айкью оставил Андрет, испугавшись боли, что принесет любовь свечи и мотылька. Но Лютиэн не испугалась. И Берен тоже. Так, может, поэтому ему подчинилась Песнь? Может, и эти врата открывает любовь? Берен обернулся и протянул руку. Финрод с улыбкой ухватился за его крепкую шершавую от меча ладонь и встал рядом. Сын Барахира оглядел темный неприветливый зал и усмехнулся. −Владыка, кажется, пока тебя не было, всю крепость наводнили крысы. −Предлагаешь их разогнать? – вернул ему усмешку Финрод. Эдрахиль положил руку на рукоять меча и насмешливо фыркнул: −Надеюсь, вы не перестараетесь. Не очень хочется отстраивать Минис-Тирит заново. Дружный смех раскатился по чертогу, едва не сорвав с него крышу.