Бабочки на костях

Когда-то давно Найтмер вычитал в одной из многочисленных книг, оказывающихся в его руках, небольшой, казалось бы, незначительный совет. «Каждый раз, когда тебе хочется умереть, рисуй бабочку на своей руке. Теперь, если ты умрёшь, эта бабочка погибнет вместе с тобой». Эта простая, до невозможности глупая вещь должна была остановить его от необдуманных решений и это… Помогало, наверное? Теперь все его запястья были усыпаны цветными закорючками, потому что рисовал он плохо даже на бумаге, что уж говорить о совершенно неподходящих для этого костях. Пестрые и кривые, напоминающие больше поля искажённого клевера, хоть и четырёхлистного, они смотрели с его запястий и даже не думали стираться — Найтмер наивно полагал, что если эти паразиты, появившиеся по его же собственной воле, исчезнут сами, он будет совсем не виноват в их смерти. Вся вина ведь будет лежать на грубых рукавах рубашки, натирающих его надкостницу изо дня в день, на ливне, поймавшем его в самый неподходящий момент, на солнце, медленно выжигающем чернила — на ком угодно, только не на нём. А пока враждебный мир воюет с его кривыми бабочками, можно бы дорисовать и ещё одну — тоже ведь сотрётся. Когда-нибудь. Откуда в нём было столько сострадания к заселившим его руки насекомым, Найтмер не знал, как и не знал, почему вообще однажды решил, что последовать глупому совету — хорошая идея. Каждый раз, когда снова становилось плохо, ему до жути хотелось раздавить все эти пёстрые крылья с незамысловатыми узорами, прихлопнуть каждое неровно вырисованное тельце с чересчур толстыми усиками — больше смахивало на тараканов с крыльями, аж тошно становилось. Но линии, въевшиеся в его тело, нельзя было прихлопнуть — теперь все они могли умереть только вместе с ним. А сам он… Был бы не против, но бабочек было как-то жалко. С каждым разом они становились красивее. С каждой новой обидой, с каждым желанием взвыть, с каждым разом, когда его душили невыплаканные слёзы, с каждым новым разочарованием, с каждой новой нестерпимой вспышкой боли, с каждым новым моментом всепоглощающего одиночества — с каждой новой мыслью о расставании с жизнью рождалась новая пара крыльев на израненных запястьях. Это было куда лучше шрамов и, если привыкнуть, обладало своим шармом. Разочаровывало только, что с каждым новым синяком из-за прилетевшей в него вещи, бабочки тоже корчились от боли — синели и беззвучно плакали, неспособные сорваться прочь с повреждённых костей. Павлиньи глаза, подалирии, траурницы, махаоны, но чаще, конечно, белянки — простые, требующие только немного чернил для контуров — они облепили кости Найтмера, добравшись уже до самых плеч и медленно, но верно начинали оседать на его ногах. Все они стали его друзьями, поддержкой, желанием жить. Он прятал ворохи бабочек под одеждой, никто, даже Дрим, не знал о них. Это было его секретом. Его сокровенным желанием остаться в этом мире. Десятки вычерченных линий, глазков, чешуек лечили, кажется, намного лучше мазей и таблеток, и вместо бинтов и пластырей закрывали раны на его костях. Они порхали, трепыхались на его теле и тщетно старались пробраться в самую душу, чтобы осесть на самой глубокой, незаживающей ране, вытянуть всю скорбь, впитать отчаяние, избавить от боли. Нечто настолько хрупкое и слабое ни за что бы не выдержало этого. Стаи бабочек обитали на его костях, а он жил, чтобы жили они. Сделал всё, что было в его силах, чтобы самому не убить себя, но тот глупый совет никогда не говорил, как стоило поступить, когда это хотели сделать другие. Найтмер был окружён, зажат в угол, напуган. Вся его боль, скрываемая за невесомыми цветными бабочкам, наконец вырвалась наружу, ломая его кости, заполоняя его, освобождая. Негатив принимал его в свои объятия, расщепляя его физическую оболочку, поглощая, разрывая нарисованные крылья на части, превращая их в пыль вместе с сожалениями прошлого, вместе со всеми чувствами, что они в себе несли. Больше на его теле не было ни единого рисунка. Костей, на которых он оставлял их, теперь не существовало, а его конечности переливались тьмой — тягучей и совершенно монотонной. Пёстрые узоры, которые он так тщательно выводил, наконец стёрлись, оставляя на своём месте пустоту. Бабочек больше не осталось. Они не погибли. Просто, наконец, сумели улететь.