Нравишься

Сержант болтает о чем-то самозабвенно, и после очередной двусмысленной фразы, сказанной с привычной улыбкой, с легким наклоном в его сторону, Призрак решает взять быка за рога: — Я тебе нравлюсь, Джонни? Тот замирает на мгновение, хлопает на него глазами. Улыбка становится более натянутой, легкий смешок — нервным: — А ты как думаешь? Саймону надоела эта игра в догонялки. Он достаточно долго изучал поведение сержанта, его привычки, его оговорки. Он знает. Он уверен. Он… надеется. Призрак встает прямиком перед Джонни, загораживает собой дорогу: — Отвечай на вопрос. Есть вероятность, что он просчитался, ошибся, все неправильно понял. Джонни хмыкает, чуть прищуривается: — Ты же помнишь. «Ты мне нравишься живым». Призрак выдыхает. Кинжал в его сердце проворачивается собственными словами, брошенными в отместку. Жестоко. — Ты знаешь, о чем я, — Саймон делает шаг вперед, заставляет Джонни задрать голову. — Отвечай на вопрос. Сержант хмурится на мгновение, бегает взглядом, начинает увиливать с гримасой уже не похожей на улыбку: — Старлей, что это ты… Кинжал беззвучно падает под ноги, и Призрак весьма натурально ощущает, что сейчас истечет кровью прямо перед Джонни, а тот и не заметит. Но уже через мгновение лицо сержанта застывает, на сжатой челюсти проступают желваки, подбородок решительно выпирает вперед. Джонни вскидывает голову, пронзительные голубые глаза бросают вызов: — Ну да, Саймон. И что с того? Слова раздаются эхом в его резко опустевшей голове, бегают на повторе. Джонни выглядит так, будто готов с ним драться, Призрак не совсем понимает, почему, но надежда расцветает вновь. Начинает закупоривать кровоточащую дырку в груди. — Чего ты хочешь? — он спрашивает низко, негромко. Боится спугнуть свою удачу. Джонни хмурится опять: — Что?.. — Если я тебе нравлюсь… — как глупо, по-детски это звучит, но Саймон не нашел слов лучше, чтобы описать то, как Джонни на него смотрит. — Ты чего-нибудь хочешь? Он понятия не имеет, как спрашивать о таких вещах, о градациях желания и влечения, и привязанности. Знает только, что как старший офицер он никогда не проявит инициативу, никогда не прикоснется первым. И Призрак скорее удавится, чем вынудит Джонни ответить взаимностью на непрошенные чувства. Даже вопросы эти, он чувствует, переходят черту, но Призрак не может, Саймон не может больше просто догадываться, просто выслушивать весь этот флирт и просто наблюдать за всеми этими улыбками. Ему нужно, ему необходимо… Джонни глядит во все глаза, скулы его окрашиваются румянцем, он смачивает нижнюю губу и произносит тихо: — Посмотреть на тебя. Хочу. Саймон моргает. Удивляется. Он почему-то не думал, со всеми намеками, которые сержант отвешивал, что первым делом он попросит… Уже стягивает маску, старается не думать о шрамах, о спутанных волосах и растекшейся краске. Слышит резкий вдох Джонни. Все внимание Призрака только на этих широких глазах, на поблескивающих губах. — Что еще? — хрипит в тишину между ними. Сержант сжимает и разжимает кулаки, глотает слюну: — Я… Можно, я?.. — поднимает руки, и подрагивающие пальцы застывают у лица Саймона. Тот способен лишь кивнуть. Тебе можно, Джонни. Тебе можно все. Прикосновение невесомое, чуть прохладное и совершенно чуждое его организму. Саймон замирает сам, сердце тяжело стучит в груди. Из его легких вырывается воздух, паника смешивается с острым, нестерпимым желанием большего… У Джонни на лице концентрации больше, чем когда он обезвреживал противопехотную мину. Между густыми бровями залегла складка, нижнюю губу терзают зубы. Он очерчивает многочисленные шрамы, изучает уцелевшую кожу между ними, дотрагивается с невозможной нежностью до краски на его лице, и когда Саймон моргает, то чувствует, как его ресницы задевают чужие пальцы. Призрак вдыхает, его легкие расширяются вокруг истерзанного сердца, он так хочет… Он обхватывает теплые предплечья, жалеет, что не снял перчатки заранее, проводит руками выше и сдавливает запястья Джонни. Смотрит в его глаза, когда прижимает теплые ладони к своему лицу, когда проводит носом по его коже, цепляется губами за его мозоли. Рот сержанта открывается, руки дрожат сильнее. — Что еще? — шепчет Призрак в его ладонь. Пульс под пальцами учащается, Джонни подается весь вперед, встает на цыпочки, выдыхает: — Саймон… И ловит его губы в поцелуе. Призрак теряется на мгновение в робком ощущении, словно не узнает чувство, расплывающееся теплом по телу. Словно никогда раньше не испытывал счастья. Джонни прижимается ближе, его запястья выскальзывают из ослабшей хватки Саймона, обвивает его шею, зарывается пальцами в волосы. Призрак проводит ладонями по широким плечам, по сильной спине, обнимает за талию. Джонни выдыхает в его рот, проводит языком по верхней губе, проскальзывает внутрь. Саймон начинает дрожать всем телом. Джонни скулит коротко, требовательно. — Что еще? Джонни дышит тяжело, но тут же нападает снова на губы Саймона, лижет, кусает, потом переходит на его челюсть и шею, пробует на вкус кожу, до которой может дотянуться. Призрак мычит низко, стонет практически бесшумно. Одна рука Джонни соскальзывает с его плеч, пробирается под толстовку, под футболку, цепляется за разгоряченную кожу. Саймон не выдерживает и подтаскивает Джонни к стене. Его нога оказывается между чужих бедер, и сержант матерится, притирается горячей твердой плотью под джинсами. — Что еще? Что еще? — шепот скатывается с губ, пока руки хватают все, до чего могут достать. Саймон способен опомнится, только когда Джонни падает перед ним на колени и начинает дергать за ремень. — Нет, нет, — берется снова за запястья, останавливает отчаянные движения. Джонни поднимает на него глаза и на мгновение они становятся круглыми от ужаса. — Не здесь, — быстро поправляется Саймон. Тянет Джонни обратно на ноги, и тот выдыхает, качая головой: — Черт, старлей, я уж подумал, по мне трибунал плачет. Саймон хмурится, пока поправляет себя во внезапно очень узких джинсах: — Какой нахрен трибунал? Я тебя только что зажал у стенки. — Ну, ты иногда посылаешь очень противоречивые сигналы, — принимается объяснять Джонни свистящим шепотом когда Саймон хватает его за руку и начинает вести прочь из коридора. Да, здесь безлюдно, поэтому они тут и тусуются, но в его комнате точно будет комфортнее воплотить все планы, которые крутятся в распаленном воображении Призрака. — Ты себя видел, вообще? Тут хочешь не хочешь, начнешь сомневаться в собственном рассудке… Джонни что-то еще бормочет недовольно про его стиль коммуникации, а Саймон может думать только о том, что ему надо срочно развеять все возможные сомнения. И когда они оказываются за закрытой дверью его комнаты, Саймон спрашивает, что Джонни хочет, пока не доводит того до экстаза. Что еще? Что еще? Что еще?

~

Призрак лежит в темноте, уткнувшись носом в мокрую от пота макушку, прислушивается к чужому дыханию, рисует пальцами узоры на гладкой загорелой коже. Веки его начинают тяжелеть, ему давно не было так хорошо. — Ммм, Саймон, — Джонни, оказывается, еще не спит. — Так это значит, что… — шепот его становится неуверенным, осекается. Призрак хмурится и замирает. — Что я тебе нравлюсь? Саймон открывает рот, да так и остается лежать. Ему казалось, что все весьма очевидно? — А ты как думаешь??? — вторит он сержанту, отстраняется на мгновение, чтобы заглянуть в искрящиеся голубые глаза. — Сдается мне, дело тут вовсе не в моих сигналах! — ворчит он под тихое хихиканье, а потом и сам начинает смеяться, прижимая крепче к себе трясущееся тело. — Да, Джонни. Нравишься, — выговаривает между смешками. Больше жизни нравишься. Навсегда нравишься. Это он скажет как-нибудь потом.