scala sancta

i.

от приторного запаха теста тошнит, а руки лежащие на худых коленях под столом непроизвольно сворачиваются в кулаки. на поверхности стола видны широкие царапины от ножей и большое пятно от раскаленной сковородки, которую он опрометчиво поставил сюда пару месяцев назад. влетело тогда — будь здоров. прикрыть бы этот позорный след, да скатерти в их захудалой квартирке не найти и в помине. ризотто в очередной раз обводит стол глазами. рассматривает чашки, они все разные, ни одной пары не собрать, но на каждой красуется хоть одна тоненькая трещина. прожигает взглядом место, где лежит одинокая крошка — ее бы стряхнуть, создать хоть иллюзию чистоты, но руки как назло будто свинцом налились и больше не подчиняются хозяину. старушка, живущая по соседству зашла в гости и принесла домашний пирог. знает, что ризотто вечно голодный как волк. глаза у нее добрые, жалостливые настолько, словно она скоро заплачет, хоть он и старается не смотреть. она пришла, потому что ее внук недавно умер. она говорит, что он был тяжело болен, нуждался в лечении. она говорит, не сумели помочь. она говорит, а ризотто глотает сквозь силу всученный ему кусок пирога, не удосуживаясь жевать, и пытается игнорировать то, что он тут же просится обратно. это было всего полторы недели назад, и он безумно хотел есть, а денег не было ни гроша. вот и забрался по дурости в чей-то дом, надеясь спереть чего подороже. ситуация в той квартире от его собственной не сильно отличалась, в их районе телевизор, и тот уже был непомерной роскошью. так что, не надеясь ни на что особо, обчистил ящик с лекарствами. думал, если вдруг повезет, там окажутся антидепрессанты, или еще какая наркота, хоть сироп от кашля. и в правду, за лекарства огромных денег дали, так что ризотто, едва сводящий концы с концами, смог позволить себе настоящую куртку. а сегодня стук в дверь. звонок давно сломан и висит у двери бесполезным глазом, осуждающе смотря на приходящего в этот оплот безнадежности. ризотто сначала решил: опять у кого-то потек кондиционер или сломался чайник, и они ищут мастера подешевке. деньги с того раза еще остались, и теперь, когда он сидел за столом жгли бедро похуже раскаленного железа, но в тот момент он подумал, что может позволить себе такую роскошь, как отказаться. побыть себе хозяином. но стук не прекратился, так что ризотто заставил себя открыть глаза. а потом в его доме появилась она, запах еды и ее разговоры. старушка, конечно, не знала, не могла знать, что случилось на самом деле. в их районе разгул криминала был так велик, что никто даже не пытался ему сопротивляться. но сидя за обшарпанным столом ризотто старался избежать ее взгляда любым способом. казалось, стоит женщине взглянуть на него и она увидит то же, что он видит в зеркале каждое утро. убийцу. выродка. отброса. отец постарался, эти слова больше не заставляют неро вздрагивать, словно пощечина. он принял их тяжелый вес, их бремя, как необходимую, неизбежную ношу. как часть себя. но мысль о том, что остальные увидят его таким все еще царапает иголками изнутри. он старается вспомнить вкус опрометчиво проглоченого пирога, тот наверняка был безумно хорош: влажное тесто, много начинки, вытекающей наружу, а он впустую потратил такой жест незаслуженной доброты. неблагодарный. в конце концов, пытается успокоить себя ризотто, в его жизни были дни куда темнее и страшнее. хуже. он помнит, каково видеть смерть. держать в руках слабеющую сестру, не чувствуя коленей отбитых о мокрый асфальт и лишь надеяться всей душой, чтобы скорая успела приехать. пытаться отстирать кровь с безнадежно пропитанной ей одежды. пробивать рукой тонкую картонную стенку его комнаты. чувствовать, как в тебе что-то пробивают, пытаясь выместить вину и злость. терять всю веру в хорошее. с того момента ризотто все будто пытается поймать комету за хвост, ухватиться за что-то призрачное, совсем невидимое, уходящее от него как песок сквозь пальцы. обрести под ногами опору, цель ради которой все это можно было оправдать. оправдать, что четыре года спустя он находит того водителя в одном из подпольных клубов, и дождавшись когда он выйдет на улицу неотрывно следует за ним. оправдать, что уже не пытается смыть кровь, а лишь выбрасывает одежду, жалея лишь о деньгах. что участвует в боях, наплевав на то, что платят гроши. что теряет смысл, пытаясь лишь поддерживать свое существование дальше. он решается поднять взгляд именно в тот момент, когда из глаз старушки скатывается одинокая слеза, и понимает, что оправдания не найти. ризотто неро знает цену жизни, своей и чужой, отнятой и потеряной. и это не вина, но страх, страх потерять снова заставляет его сделать первый шаг.

ii.

это был тихий, холодный, но солнечный день. для всех кроме ризотто неро. клятва верности семье уже месяц жгла ему сердце. этот выбор дался ему легче многих других, хочешь выжить — примкни к тому кто сильнее, что уж тут думать. за эти пару лет в криминальном мастерстве он изрядно поднаторел: знал всех наркоторговцев в округе, умел вычищать квартиры так филигранно, что не оставалось ничего, искусно ломал замки, но после того раза ни разу не взялся за безделицей валяющийся в ящике пистолет. а теперь, вот, держит его в раскрытой ладони, чувствует вес холодного металла. открытый флакон с маслом на столе призывает взяться за дело, напоминает о себе резким густым запахом. ризотто старается разбирать его автоматически, не думая о том, зачем. отвести, оттянуть, выключить, отпустить. он снимает пружину и не дергается от щелчка, лишь принимается за чистку. это лишь ряд механических действий, словно очередной ремонт, словно он снова помогает соседу собрать холодильник. словно эта ночь не может стать последней в его жизни. он провел день бесцельно наблюдая за окрестностями из грязного окна. хрупкие нити паутины, вившиеся по раме теперь сорваны, ризотто никак не мог успокоиться, но копоть и пыль кажется уже въелась в поцарапаное стекло. его новый дом ничем не лучше прошлого, разве что чуть дальше от болезненных воспоминаний, только что толку, если их ризотто привез с собой, и они клокочут в груди январским штормом. часы, чудом еще идущие, бьют шесть часов и вместе с сумерками неро выходит на улицу. он старается собраться и даже унимает дрожь в руках, но не может справиться с желанием опустить капюшон на глаза и скрыть себя от взглядов прохожих, спешащих домой. сейчас их особенно много, скорое наступление рождества выгнало всех на улицы в бесконечной погоне за подарками, украшениями и прочей ерундой. в доме ризотто никогда не было даже еловой ветки, да и сам праздник не особенно посчитался с самого детства. праздники вообще не для таких как он. он идет к оговоренному месту кругами, нерешительно подбираясь все ближе. как бы ни старался не замечать окружения, не может. пруд, в котором он в детстве ловил головастиков. скамейка, на которой перочинным ножиком вырезал все, что в голову придет. дорожка из одиннадцати плит. он не знает, зачем было велено взять пистолет, и это незнание заставляет медлить. как и у них всех, у него появилась безумная способность, позволяющая ранить без всяких дополнительных средств. от мыслей голова разболелась. или от сжатой до хруста зубов челюсти? к оговореному месту у низкой ограды он приходит когда уже темнеет. задевает ее ногой и тут же видит темное пятно, удирающее прочь. кошка, верно. он слушает задание, позволяет им вложить начищенный до блеска ствол в свои ладони. убей человека, ризотто, докажи нам свою преданность, докажи, что сможешь ради семьи. почему они не говорят кого? кто помешал им на этот раз, какие счеты сводят его руками? он должен знать. он меняет мнение, когда заставляет себя обхватить дрожащую правую руку второй, чтобы не промахнуться. его пугают не заглушенные крепкой хваткой руки крики смертника, и не яростные попытки вырваться. самое страшное, что он увидит сегодня это розовый сарафан в мелкий цветочек и две русые косички. он пытается отвернуться, пытается сдаться. кажется, почти падает в липкую грязь на дороге. там ему самое место. не смотреть на нее, не смотреть. что-то противоестественное, жестокое, стальное в нем просыпается, заставляет пальцы лечь правильно. с нажатием спускового крючка ризотто зажмуривает глаза и все же падает. он надеется, откроет их и все будет как в фильме: патроны были холостые, это просто проверка, ты победил, монстр повержен. он не открывает их, потому что помнит, что заряжал патроны самостоятельно. боевые. кажется, кто-то хлопает его по плечу. «ничего, самое главное справился». ему хочется сплюнуть горький вкус табака и крови, но он въелся в воздух, в его легкие, пробрался глубже. «сколько визгу, а теперь такая аккуратная, и дырка промеж глаз ей даже к лицу» кажется его все же рвет прямо посреди дороги от отвращения к самому себе, которое лишь полнится с каждой секундой. «эх, а я ставил, что он не сможет, но теперь мы точно знаем, ризотто неро убьет любого и не поморщится» господи, когда они уйдут, когда это прекратится. господи. ризотто трясет и шатает от омерзения, и он не может уйти дальше, чем за ворота той самой ограды. большое здание, красивое, думает он. что-то там блестит наверху, он пытается ухватить очертание, но глаза под тяжестью пережеваний закрываются сами собой. — эй, сеньор, с вами все хорошо? вам нужна помощь? ну же, что с вами? вам плохо? — ризотто удается открыть глаза лишь на долю секунды, но этого достаточно чтобы уловить обеспокоенное женское лицо, склоненное над ним. он может поклясться, что у нее такие же глаза. хрипит что-то неосознанное, чувствует руки на плечах. просыпается уже под утро, в ужасной горячке, от того, что кто-то обтирает его холодным полотенцем и шепчет безумные «все будет хорошо». если бы она только знала, кого пригрела на своей груди. но неро слишком слаб, чтобы спорить и бичевать себя. его тут выхаживают и даже кормят нормальной едой. такого вкусного хлеба он не ел, наверное, никогда в своей жизни. узнает, что таинственное «тут» оказывается церковью мадонны. кажется, чуть ли не шипит от мысли, что находится в храме божьем. не место ему, грязному отродью, рядом со святыней. не после того, что он сделал. ангела, так зовут женщину, что нашла его, и он усмехается от иронии, твердит о том, что бог всепрощающ и добр. она просто не знает правды, думает ризотто, и запрещает себе злиться на ее доброту. может это и работает со всеми остальными. но бог говорит с ним в стенах этого странного здания. они позволяют ему остаться здесь гораздо дольше, чем на самом деле необходимо, от чего-то проявляя милосердие. ризотто понимает, когда случайно заглядывает им в глаза и видит тот же ад, что таращится из него самого. понимает, что оказался тут неспроста. он смотрит на свои руки и видит кровь, и знает, что ее не оттереть и не отбросить от себя, как ненужное тряпье. но розарий будто способен это облегчить. во второй раз он делает шаг, потому что верит.

iii.

уличный холод обжигает разгоряченную кожу, но ризотто не замечает, обеспокоенный лишь одним. привычное облако дыма вырывается изо рта прошутто вместе с рядом отборных матерных оскорблений. — неро, отвали, мне не нужна нянька, — он выплевывает слова так, будто говорит со своим последним врагом. вдалеке горит одинокими огнями вывеска заправки. город спит. не так давно они действительно были врагами. прошутто, впитавший мафиозный стиль жизни раньше, чем таблицу умножения, явно не доволен тем, что его прямым начальником стал человек со стороны. но нет, дело было не в этом. даже не в гибельно-идиотском в их кругах желании вытащить пеши из деятельности банды. они просто невзлюбили друг друга с первого взгляда: стоит поймать на себе взгляд проклято-синих глаз и что-то внутри вскипает липкой волной злости, стоит услышать нарочито правильное произношение и на лице сам собой появляется оскал. прошутто брезгливо отодвигает банку растворимого кофе на кухне, стараясь не прикасаться к ней рукой, не садится в общую машину, выбирая общественный транспорт, отворачивается к окну за завтраком, и так невыносимо бесит ризотто, что он ломает сразу несколько кухонных щипцов. но ризотто, в конце концов, стал лидером банды неспроста, он действительно в этом смыслит. в конце концов, гьяччо раздражает куда сильнее и поводов злиться на него больше, но дипломатия (сдобренная угрозами) ключ к пониманию. вот и бегает за прошутто похуже бездомной собаки, все надеясь отыскать замок для ключа. но он лишь нахально кривится и стряхивает пепел на крыльцо, и ризотто не может больше выдержать и секунды этой усмешки. кладет широкую ладонь на плечо, прижимает к стене, чувствует как из легких выбивает воздух от неожиданности. — что с тобой вечно происходит? из-за тебя вся команда на взводе, ведешь себя как мелкая истеричка, — рычит ризотто, не отнимая руки с плеча. зверь внутри, все пытающийся что-то сломать наконец обретает покой и лишь нетерпеливо бьет хвостом в ожидании ответа. глаза прошутто блестят в неярком свете окон и он спешит привычно, как за завтраком, отвернуться. дергает рукой, пытаясь высвободиться из хватки, тянется к карману брюк за очередной сигаретой, всячески избегая даже намека на разговор с ризотто. зверь внутри вновь скалится, сжимает руку крепче и вдруг уходит, отпускает, сдается. ризотто прислоняется к стене рядом и сам достает сигарету. этот дом давно пропах дымом и смолой и лишь больше напоминает ему отцовский. напоминает, что как далеко бы не бежал вернешься в самое начало. у него и сигарет-то нормальных не появилось, все крутит самостоятельно табак в тонкую газетную бумагу. негнущимися пальцами поджигает и затягивается. чувствует необходимость говорить и как прошутто от резкого запаха отодвигается еще дальше. — я в детстве думал, что стану скульптором, — говорит ризотто где-то между вдохом и выдохом, в той секунде между биениями сердца, и потому это внезапное признание застает в расплох не только прошутто, но и его самого. ответом служит их синхронный лающий смех над нелепостью момента, полный безнадежного веселья. — я подарю тебе глины на новый год. чтобы не забывал о мечте, — отсмеявшись отвечает прошутто, и что-то внутри движется с решимостью литосферных плит. это становится моментом их нелепой искренности. они не смотрят друг другу в глаза и не согласились бы выпить кофе вместе, даже за чемодан полный денег, но иногда в полумраке ночной кухни или под светом огней заправки становятся ближе, позволяют нелепым историям прошлого зализывать раны шершавыми языками. ризотто говорит: «моя мать была портнихой и временами обменивала тряпье на еду. почему-то ей всегда давали треску в масле, она пахла бензином и пачкала руки. я кажется не люблю треску». прошутто говорит: «от моей осталась только фотография. я совсем ее не помню, но у нее были мягкие руки и она пользовалась духами с ветивером. я скучаю по ней» «неужели ты никогда так не делал? ну давай, чуть наклони на себя и халявные чипсы твои. а автомат с жвачками? никогда не пихал внутрь картонку? мне один раз выпало сразу две, вот это был мой счастливый день» смех и заканчивающийся в легких от долгого бега воздух, возможность забыться. «не веди себя как дикарь, начинай с салатной вилки. с другого края, ризотто. она всегда казалась мне уродливой, кому придет в голову скрестить вилку с ложкой, еще и так бездарно? решал проблемы радикально и перестал есть салаты» впервые в своей жизни, ризотто может разделить свои воспоминания с кем-то. третий шаг он делает вместе с ним.

iv.

в воздухе уже несколько месяцев витает невысказанное напряжение. то, о чем ни один из них не решится заговорить. в непривычном молчании иллюзо и апатии гьяччо скрыто больше, чем плохое настроение. они все знают это, просто не говорят вслух. им нужно убрать босса. ризотто тошно и по-настоящему страшно на каждом следующем задании (он думал, страх оставил его давным давно. нельзя пережив столько бояться и дальше). он сводит свои счеты чужими руками и прекрасно знает, чего это может стоить. за годы работы он привязан к своей команде больше, чем должен быть. если бы только можно было вновь так же спокойно идти по набережной в никуда, шутя обмениваться с прошутто слишком важными воспоминаниями, дразнить иллюзо, когда он занимает зеркало в ванной, заказывать на всех дерьмовую замороженую пиццу, которую они так полюбили и засыпать на своем стареньком диване в гостиной. теперь он должен быть вдвойне осторожен и втройне предусмотрителен. информации слишком мало, чтобы составить нормальный план, но они выключают все одноразовые телефоны, заглушают себя врубив радио на полную и переговариваются, пытаясь понять, что делать дальше. неделю за неделей живут в настоящем аду без сна и отдыха, пытаясь продумать каждую деталь. жизнь превращается в бесконечный лимб версий и вариантов, пока они наконец не приходят к соглашению. а через два дня они находят сорбета и джелато. в голове ризотто что-то отпускает сжатую пружину. гнев застилает глаза, выворачивает напряжением все суставы и сухожилия. именно в тот момент в голове ризотто оформляется настоящий план. — мы убьем его, — говорит неро тихо и так отчетливо, что ни у кого не остается и возможности спорить. каждый из них сглатывает ком собравшийся в горле и отводит глаза, не в силах… они любили сорбета и джелато, даже если те порой перегибали палку. и мысль об их смерти невыносима, но другая мысль еще хуже: на их месте мог быть любой. зал медленно пустеет, каждый находит себе занятие. ризотто остается точно там же, где был весь вечер, не двигаясь ни на миллиметр. кажется все его мускулы замерли на месте, окаменели, не позволяя и малейшего движения. неро не может сосчитать какая это для него смерть по счету, он давно привык к сладковатому, приторному запаху, который не отмывается ничем. но идти и жить, двигаться дальше, когда они больше не могут все еще кажется ему настоящей дикостью. кажется, он сидит так, пока за окном не начинают брезжить первые лучи рассвета. смотрит на стену, в пол, на свою протертую штанину, куда угодно только не туда. в голове проносится ураган мыслей, воспоминаний, сожалений. молитва за молитвой, пока ризотто не справляется с тем, чтобы разложить свою тоску и ярость по полкам, тщательно вымеряя каждый дальнейший шаг. шаг, который ризотто делает, будучи преисполненым ярости.

v.

неправильно думать, что ризотто погиб тогда, на острове в битве с aerosmith. его жизнь оборвалась еще в том поезде. поезде, где его даже не было. но с того момента, все что он может вспомнить — это лепет прошутто о детстве и странных традициях. а весь остальной мир это слепящее пятно, белый шум, назойливая муха лезущая в глаза. ризотто вспоминает, что прошутто до сих пор боится призраков и грозы, даже если за годы в мафии научился не подавать виду. он всегда стреляет предельно точно, прямо в лицо, позволяя пуле причинить мгновенную смерть, что все принимают за жестокость, хотя это акт милосердия, и теперь ризотто знает это наверняка. он ненавидит фразы «все будет хорошо» и втайне любит делать что-то хорошее. ризотто вспоминает так много, что почти захлебывается. а затем привыкает заменять время на прошедшее и захлестнувшая его изнутри волна выливается наружу. неро не плакал черт знает сколько лет, с детства знал, что не может позволить себе этой роскоши, но он отдаст все для прошутто. все досуха за эти бессмысленные жестокие годы. он мог молча читать книгу рядом с ризотто и считать это за проведенное вместе время. он убегал с места преступления так, будто под его ногами исчезала земля, но улыбался так, будто ему 15 и он стащил отцовский коньяк. он ненавидел своего тренера по боксу. он мог сыграть прелюдию ми минор так, что все внутри сворачивалось от боли. а теперь земля исчезает под ризотто и он проваливается в какое-то небытие, жалкое существование словно в густой туманный кисель. пелена застилает все вокруг, будто это происходит не с ним и не здесь. «возвращайся быстрее» — последнее, что неро сказал ему. не мог допустить и мысли, что прошутто, с его стендом, его умом может допустить такой исход. но каждая лишняя минута ожидания наполняла вены ядовитым свинцом, отнимала живительный кислород. сколько бы он не отвлекал себя на мысли о том что будет после, как они заживут в просторных домах, вместо этой задрипаной лачуги. гьяччо сможет позволить себе целое ледяное озеро, мелоне накупит современной аппаратуры, пеши отправится в путешествие, а ризотто с прошутто сядут на берегу моря с бутылочкой хорошего рислинга и будут вспоминать эти месяцы как наваждение. а потом телефонный звонок, разделивший время на до и после. — что от них осталось? — дрожащим полушепотом отвечает он мелоне, сжимая до боли крышку хлипкого журнального столика, лишь бы не упасть. и отныне числа и даты прекращают иметь хоть какой-то смысл. вечное первое апреля. он не знает, зачем забирает из комнаты прошутто ту фотографию. оставляет все на своих местах, как бы не хотелось от горя раскрошить все на мелкие кусочки, только смотрит на потертую карточку в своей руке, вглядывается в черты, одновременно незнакомые и родные. и уезжает на остров, потому что это единственный возможный шаг.

vi.

когда ризотто умирает, он надеется, что джорно сможет сделать все эти смерти хоть немного важными, служащими чему-то большему. не бессмысленными. он всегда знал, что его жизни не суждено принести в мире что-то хорошее, никогда не стать достойной спасения. но он думает о пеши, полном наивного оптимизма, о жизнерадостном формаджо, о гениальном мелоне. он думает о них все и конечно он думает о прошутто. жизнь прошутто всегда была отведена чему-то большему, чему-то великому. они не могли умереть просто так. он идет к ним, зная, что не отомстил за их смерти, что не сберег, что подвел. ризотто неро неудачник, вот уж новость? папочка с небес смотрит и смеется наблюдая провал за провалом. но если этот шаг ведет его к тем, кто стал настоящей семьей, лучшими друзьями — может это самый осмысленный, правильный шаг в его жизни? это шестой шаг ризотто неро по святой лестнице. и может быть, смотря на это, они позволят ему сделать еще один?