Малиной на губах

Пить хотелось теперь постоянно – жадно, жалко. Ровно так, когда никуда не денешься, а за стакан воды все-то будешь бубнить просьбочки – сначала стыдливым шепотом, потом погромче, следом уже и в полный голос. Казалось бы, последнее, что должно беспокоить, если уж лежишь примотанный к койке с катетером в хуйце в завонявшейся мочой палате – но Горшка зачем-то беспокоило. А вдруг теперь все время будет пить хотеться, а во рту густая слизь и не вздумает размокать? Шут поражался – ну насколько в этой голове было насрано, что из всех тягостных перепитий, в которых они вдвоем умудрились вступить, Михе взбрело переживать из-за какого-то разнесчастного обезвоживания? – Ну хочешь, я тебе в рот нассу, Горшочек? Тебе же сразу полегчает, обещаю, ха-ха-ха-ха-ха! – Нахер пошел. А губы сухие, мертвые, колючие – может и впрямь пусть бы нассал, что кому когда давала вся эта гордость? Горшок мелко долбает затылком по подушке, мерно шевелит пальцами рук и ног – все, что осталось ему от радостей плоти, отказываться от них он не намерен. Ещё можно корчить рожи и улыбаться, но эти его эмоции вникуда провоцируют Шута на потрещать, а трещать с Шутом – последнее дело, особенно когда нечего пить. Мозг колесованием крутил мерзость-песню про люляки баб, которую принес напевом один из санитаров, и разнес вирусом в голову каждому нарку в палате. Несчастные пучили глаза и скрипели зубами в попытках отбиться от стылого бараньего жира строчек и мотивов, а у Горшка все это месиво ещё и закипало голыми коками сверху. Мысли гудели, словно провода на ветру, сталкиваясь то с одним, то с другим непотребством. "Люляки коки блять... выберусь отсюда...люляки коки блять...выбраться бы отсюда...люля...не выберу...коки...блять". – Какое "выберусь", Горшок? – нервически вещал Шут с подоконника, поигрывая катетером – его он любил себе запихнуть в срамные места, как и Горшку запихивала медсестричка, с той лишь разницей, что Шуту это действие приносило некое удовольствие, о природе которого Михе даже интересоваться было противно, – С каких-таких ты выбираться вздумал, елупень? Ты даже встать пораньше, чтоб на репу не о-ппа-паздывать не в состоянии, сила-а-а-а воли как у мла-аххх-денчика-а-а-а... – Ну так сказал же, что не выберусь, е-мое, чё начинаешь-то,– огрызнулся Горшок, отворачиваясь, чтобы не застать момента, когда Шут, наконец, бурно кончит. – Да слушай ты его больше, еблушу, – хрипло хмыкнуло вдруг из темноты. Миха дернулся поначалу по нервам, но куда полезнее было напрячь глаза и уразуметь, что на соседней койке от него сидит (не лежит!) плюгавенький пацанчик в свитере с высоким горлом и смолит вонючую сигаретку. – Парень, ты кто вообще? Ты с кем разговариваешь? – просипел Горшок. – С тобой говорю. И с ним, – паренек ткнул в подоконник сигаретой, – Не парься, братик – и не таких видал. У самого сколько... – он неопределенно махнул рукой и вновь со смаком затянулся. Миха внимательно, насколько позволяли сухие, с колью глаза, поглядел сначала на него, потом на Шута, который так занят был дерганьем катетера и мерзкими своими стонами, полными страстей, что слов пацанчика то ли не услышал, то ли не воспринял всерьез, чтобы даже отвлекаться. – А чё ты это... – А нельзя? – Миха не столько увидел даже – почувствовал – как парень ухмыльнулся, – Не хочу я лежать, заебало. Належался уже. – Так а... – Могу и тебя развязать...как тебя зовут? – Горшок. – Да хоть бы и жбанок. Могу развязать, сечешь? Не дожидаясь михиного согласия, он сполз с койки и, слегка пошатываясь, потянулся к нему. Пару взмахов руками – и Миха впервые за пару дней смог усесться. Сигаретка пацанчика чадила где-то совсем близко, чуть забивая собою запахи прелых тел, маленькие глазенки глядели на спасенного ехидно, будто бы забавляясь. – Охуеть, спасибо, ну...а тебя как зовут? – А тебе все скажи, – паренек опять плюхнулся на свою койку; пружины в ней тоненько заныли. На вид ему было не больше восемнадцати, щуплый, жидкие волосы липли прядками к широкому неумному какому-то лбу. – Да и похуй. Покурить будет? Парень без лишних слов протянул свою сижку. Миха пару раз с наслаждением затянулся, и, продымив лёгкие до пупа, не без сожалений решил отдавать сигарету назад. – Да себе оставь, – отмахнулся спаситель, – Будет ещё время. Смотри что твой там... Он указал на подоконник, где в свете уличного фонаря в обрамлении окна с могучей решеткой обтекал темнотой с золотой окантовкой шутовский силуэт – тот, кажется, уже добрался до своего Эвереста, дышал тяжело, сучил ногами по воздуху, повизгивал негромко, но едко, с подсвистом. – Да ну блять, – перекривился Горшок, словно лизнул ржавую качельку, – и тут же отвёл глаза от подоконника, – Он не мой. – Так раз видишь – значит твой, – пожал плечами пацанчик. – Так ты тоже видишь, е-мое, – возмутился Миха. – Я много чего вижу, – туманно отозвался его собеседник, после чего широченно, с выдохом зевнул, шмыгнув при этом тонким, словно подпиленным с обеих сторон носом, – Мешает он тебе вообще? – В смысле? – В смысле – бубнит всякое, не? Говнится там? Миха дежурно пожал плечами. Странная какая-то беседа вырисовывалась – про Шута раньше ни с кем трындеть не доводилось толком, тем паче с людьми незнакомыми, в дурочке, чтоб ещё и гадость эту кто-то видел. Но парень спрашивал явно не красного словца ради, с пониманием заглядывал в лицо – невольно подкупало. – Да говнится, – признался по итогу Горшок, почесав голову, – Заебывает до смерти. Я это... чего здесь и оказался-то – из-за него ведь все, понимаешь да? – Ну, положим, не все-то из-за него, – хмыкнул паренек, – но если прям заебывает, то, типа, исправимо. Исправить? – Че? – скорчил непонятливую рожу Миха. – Хуй через плечо – вместо автомата, и пизду в карман – по блату, – незлобливо болтнул паренёк, – Заценивай сюда. Он вытянул руку, поводил ею так, будто с лодки свесил и поболтал в зелёной воде. Окно само собой с тяжелым скрипом открылось – всеми решетками настежь. Дождящий ветер, и без того весь вечер хлеставший ветками каштана по стеклу, завыл в палате совсем уж дико. Миха настороженно смотрел на взлетающие парусами простыни – и равнодушных торчков, безынтересно уставивших в никуда пустые глаза с застывшей в них всем понятной молитвой. – Почему, блять, дует? – заверещал Шут, наконец, приметивший, что что-то не то творится в его блядском королевстве, – Что ещё за обмылок с тобой нарисовался, Горшок? Вечно ты кого-то притянешь... Обмылок слушать долго не стал. Он дёрнул рукой ещё разок – и Шут, клацнув от удивления вострыми зубками, курьезно полетел с окна с фонтаном затихающей брани. – Е-мое! – восхитился Горшок, рукой прикрыв от удовольствия лицо,– А как ты сделал-то это? Прям такое...сказочное, блин. – Я и сам порой хуею от того, чего могу, – щербато улыбнулся паренек. Взмах рукой – окно с треском захлопнулось, будто и не было ничего. Горшок, растеряв удивление, лишь с сожалением ощутил, что и ветра в палате больше не стало, а ведь приятно оно было – влажным ветерком по раздраженному телу, по горячному лицу. – А надолго он...того, свалил? Парень покачал головой. – Этого походу не знаю. Пока точно не сунется. Да и мне как бы самому пора, знаешь. – Уходишь уже? – Типа того. – А как? Мимо санитаров-то. Пустят разве, бляди? – А кто их, идиотов, спрашивает? – хохотнул паренек, пригладив липкие свои прядки на манер джентльмена, поправляющего шляпу, – Сейчас будет фокус-покус один, но ты на меня лучше не смотри. Некоторые головой едут. Бывали...случаи. – Так я давно уже, – отозвался Миха, нащупав в себе крохи любопытства, которых незнамо сколько уже не ощущал. Паренек сощурился. – Нет пределов совершенству, жбанок. Пиздануться можно прям совсем с приветом, слюни по щекам размазывать – и то сложно будет. Ну, ты как знаешь, короче. Вдруг чего хорошего увидишь. Такое тоже бывало, но редко, скрывать не буду. Давай, в общем, пора мне по съебам. Шутейку своего не слушай, хуйню лепит лишь бы лепить. Все выбираются, жбанок. Просто в разные стороны. Можно наверх, можно вниз. В бок тоже можно, кстати. Бывай. С этими словами паренек, махнувши по-приятельски рукой, начал бледнеть, теряться – но не целиком, а какими-то рваными клочьями. Исчезали кусочки кожи, левый глаз куда-то свинтил, оставив пустую глазницу, пальцев на руках стало не хватать, обнажились розовые косички мышц на шее, из-под свитера жидко вывалился безхозный мешок желудка, за ним и кольца кишечника плюхнулись на пол, чтобы тоже начать пропадать в полутьме... Горшок бы обязательно блеванул – если бы было чем. Он хотел отвернуться, поняв, что глядеть на морозящую кожу жуть не в состоянии, но с ужасом понял, что пареньковая магия, видимо, исчезала вместе с ним самим, и он опять оказался прикованным к постели ремнями. Он начал жмуриться изо всех сил, до розовых кругов, до боли в переносице, но, открывая глаза, чтобы проверить, исчез ли морок совсем, видел лишь больше алых полос и склизких комков. Процесс затягивался. И все в тишине, сожравшей острыми зубами все на свете звуки. "Твою блять нахуй, что это? Блять! Блять! Уходи! Уходи, нахуй. Хоть бы кто-нибудь...Как же, блять...кто-нибудь....пусть бы это...хоть Шут...пусть бы...Андрей...». – Мих, ты звал? Горшок боязливо открыл глаза – у окна стоял Андрей. Всамделишный. Тот Андрей, заходивший на днях и принесший наивных апельсинов. Тот Андрей, который что-то рассказывал про новые песни и тупил глаза. Тот Андрей, который хотел свалить побыстрее, потому что не знал, о чем с ним, овощем, болтать вообще. – Звал. Звал, Андрюх, бля...ты вон...вон его видишь? Миха кивнул башкой в сторону ливерного паренька, от которого оставалось пока мерно вздымающиеся лёгкое, пара мышц на несуществующих уже ногах, вены там-сям и круглый глаз, сам себе висящий в воздухе. Андрей поглядел куда надо, сам сабе чему-то ухмыльнулся. – Вижу, – спокойно отозвался он, – Херня это все, он свалит сейчас. Не бойся, Мих. Все хорошо. Ты, главное, не бойся. Я тут. Он подошёл к горшковской койке и положил руку Михе на сухой шершавый лоб. – Горишь весь, блять. Чем они тебя тут пичкают? Но ты знаешь...ты же всех их уделываешь день за днём. Они одно говорят, а ты совсем иначе...Знаешь же? Андрей осторожно присел на край койки. – Ты как вообще? – Бля...Князь... – Ты молодец, Мих, – тихо сказал Андрей, и опять дотронулся до его лба, теперь уже не проверяя, а легонько поглаживая, – Ты молодец, мы там тобой все гордимся. Я тобой горжусь. – Да ты чё, я же.... – Ты молодчина. Молодчина, слышишь. Умница. Ещё немного – и всем им покажешь. Выйдешь скоро. С каждым днём я в ахуе с тебя все больше и больше, слышишь. Молодец...Миша. Андрей говорил негромко, почти шептал, и все поглаживал его то по голове, то по плечам, то по обвязанному ремнями телу. Когда Горшок начал лепетать про жуткого паренька, то просто притянул ему голову к своей груди. – Не смотри туда. Дай ему время свалить. Закрой глаза и не смотри туда. Миха чувствовал, как происходит что-то, чего ни в коем случае не должно происходить. Что-то совершенно неправильное, когда от прикосновений лучшего друга ему захотелось извиваться, как жирной личинке на горячей сковороде, вертеться волчком и тереться об одеяло в слепой надежде, что рука Андрея случайно дотронется там, где нужно, потому что сам он в жизни не сможет попросить... – Миш, я даже подумать не мог, что ты будешь так здорово справляться, правда... – Не...не надо, Андр...я...ты это...ты не трогай меня так, ладно?...ниже...ты...можешь, ну...то есть.... блять... нет... – Чего говоришь? Чем помочь? Подушку поправить? – Не надо, говорю, трогать ..то есть... – Все хорошо будет, – заглаживал его Андрей,– Все уже хорошо. Ты не волнуйся. Я здесь. Я с тобой теперь буду. Мы с тобой вместе будем с хуйней этой бороться. – Ниже...ты можешь...ниже? Миха почувствовал как закипело в голове, вспыхнуло пламенем на лице, сладко свело в животе после спокойной андреевой улыбки. Все эти минуты, что Горшок старался извернуться так, чтобы скрыть свой стыд, явно были напрасными. – Ты пить хочешь? Мих? Пить хочешь? – Андрюх...ты только не...не надо, ты...это...не так...мы же не будем.... Андрей коснулся его губ своими губами – мягкими, влажными, без напора. Миха перенёсся куда-то совсем далеко, в мир, где он, будучи пиздюком, на лесной опушке ел малину с куста. После дождя было свежо-свежо, капли на ягодах были больше малиновых крупинок, пахло сладким до одури, а в синем, отмытом ливнем небе галками расписывались десятки ласточек... – Что ты наделал тут, чучело? Ты как обоссаться-то сумел? Где катетер твой? Открывать глаза было больно - свет бахнул по ним майским салютом. Горшок прищурился, пытаясь сквозь слезы узреть и сообразить, на каком он свете и чего от него вообще хотят таким гадливым голосом. Над ним висела красноголовая медсестричка с необычайно брезгливым выражением квадратного, всего в каких-то рытвинах лица. – Ты как катетер снял, свинота? – Чё я снял, е-мое? Как я снять мог? – А чего...стопэ, так это ты не обоссался, милый мальчик. Ты тут обдрочился...вот это номер, – с лица медсестрички резво слетело отвращение, уступив место обескуражниздевке, – Ты у нас сексуальный гигант, я смотрю. Может тебя к буйным записать, а? А то нападешь на кого-нибудь из персонала с хуем наперевес... – Да не нападу я, блин. Это....вообще не о том, – промямлил Горшок, подыхая от стыда, – Воды попить дай. – Воды ему. Обдрочил кровать – ещё и воды ему, – буркнула весело медсестра, но за кувшином все же потопала. Вернувшись, налила в жестяную чашку и поднесла к губам – Миха от жадности чуть не подавился, а в голове в этот момент – ласточки, ветер треплет каштановые ветви, малина блестит влажно на солнце. – И все равно не понимаю, как ты катетер снял, дрочун. Катька не провела обход опять, что ли? Бред какой-то. Да пей ты спокойнее, поперхнешься. – А если поперхнешься и помрешь так жалко, Горшочек, то я тебя воскрешу и сам убью, аха-ха-ха-ха. "Ласточки. Выйду и посмотрю ещё раз на ласточек, ясно вам...всем".