ban on touch his lips.

Тодороки знать не знает, какого черта здесь происходит, и если честно, то особо знать и не хочет. Он неприятно морщит нос от запаха алкоголя, исходящего от парня напротив, хотя это не мало проясняет ситуацию. В голову забегает достаточное количество мыслей, что полочек в подсознании попросту не хватает, и чувства смущения и недовольства смешиваются вместе. Тодороки не идиот, чтобы смотреть с такой неприязнью на Бакуго, что сидел у него на коленях и прожигал лицо парня ненавидящим взглядом. И все же стоит вспомнить, что тупость и дерзость приходили к не менее пьяному, нежели Кацуки, Тодороки, потому что алкоголь продолжал бить в голову. Потому что эмоциональные барьеры рушились и сыпались крахом. Потому что ебанный Кацуки Бакуго сидел у него на коленях из-за сраной игры «правда или действие». Какому идиоту это вообще пришло в голову посадить двух соперников лицом к лицу, к тому же в такой странной позе? Шото пальцем тыкать не будет, но посмотрит со всем раздражением прямо на Каминари, который явно мстил за «действие» со стороны Тодороки, когда Денки пришлось целовать Серо взасос, а бухому в щи Ханте, собственно, вообще было насрать на ситуацию, где и с кем целоваться. У Тодороки нервов не хватит просидеть с этим взрывным парнем на своих коленях до конца игры. Злости тоже не хватает, чтобы полноценно злиться на ситуацию, когда пальцы Бакуго сжимаются на плечах будущего героя сильнее, прежде чем Шото замечает, что ладони Кацуки начинают подозрительно потрескивать, нагреваясь. — Держи свою причуду при себе, Бакуго. — шипит сквозь зубы Шото, ощущая, как огонь внутри начинает пылать интенсивнее и вот-вот вырвется наружу. — Завали свою половинчатую рожу, ублюдок. — рычит в ответ Кацуки, сжимая пальцы лишь сильнее и прижимает бедрами парня к полу сильнее, чтоб не рыпался. Тодороки оставалось лишь грубо сжать талию блондина, чтобы тот прекратил давить ему на яйца своими бедрами, и с удовольствием почувствовать, как тело Бакуго, незаметно для остальных, дрогнуло в его руках. Он не может не чувствовать удовлетворения от того, как алые глаза его соперника напротив вспыхнули яростью, но действие, определенно, заставило его прекратить давление. Никто ведь из них не хочет, чтобы одноклассники пронюхали грязные секреты двух враждующих сторон, верно? У них до ебеней странные взаимоотношения, которые начинаются от взаимной неприязни на грани ненависти друг к другу и заканчиваются огнем похоти в их глазах, как только их эмоции доходят до точки кипения. Между ними нет ни грамма любви или нежности. Есть лишь грубый секс на любой удобной поверхности, как только Бакуго открывает рот, чтобы опустить Шото словесно на самое дно, а Тодороки не молчит и огрызается в ответ, потому что прекрасно знает, что оторвется за сказанное на заднице Кацуки уже в ближайшее время. Это кажется идеальным вариантом, вместо того, чтобы попытаться убить друг друга. Шото хладнокровно продолжает наблюдать за ходом игры, по крайней мере, пытается, потому что скулы сводит от очередного негодования в глазах напротив и ощущения потных ладоней на своих плечах. Обладатель двух причуд не выдерживает, рассмеявшись, когда замечает, как сильно краснеет Мидория, как только его целует пьяная Урарака, ударяя бедного парня бутылкой пива по плечу в порыве горящей страсти, но взгляд разномастных глаз тут же цепляется за хохочущего со всей ситуации Бакуго, наблюдая, как парень утирает слезы смеха, пока остальные зааплодировали смелости Очако. В груди что-то вздрогнуло, и панический звоночек в пьяном мозгу настойчиво затрещал, как и выдержка Шото. Это чувство, определенно, было странным. У Тодороки скоро начнется нервный тик, а глаз предупреждающе дергается, когда раскрученная Каминари бутылка указывает на них двоих. Парень прекрасно понимает, что этот злопамятный Пикачу продолжит мстить, и их батл мести друг другу не закончится невинными шутками. — Раз уж вы сидите вместе… — как-то черезчур слащаво начинает Денки и скалит зубы, словно намекая, что любой их выбор, будь то «правда» или «действие» не будет сулить ничего хорошего. — Бакуго… — парень делает многозначительную паузу, прежде чем посмотреть на Шото. — Тодороки… — и снова эта ухмылка, когда Каминари откидывается спиной на грудь, сидящего сзади, опять же из-за задания, все ещё пьяного Серо, прежде чем произнести заветные три слова: — правда или действие? Воздух в комнате словно накаляется до предела. — Действие. — они отвечают одновременно, и тут же встречаются взглядами полными негодования и раздражения, потому что Тодороки говорит это не желая проигрывать герою Шокеру, а Бакуго просто внутренне надеется, что Каминари не весь страх растерял. Глаза Кацуки угрожающе сужаются, а челюсти тут же сжимаются крепче от бушующей внутри ярости по отношению к Тодороки, который смотрит на него всегда через чур бесстрашно. Алкоголь в крови ситуацию лишь усугубляет, а ладони снова начинают потрескивать на чужих плечах, наслаждаясь почти по садистски тем, как сморщился нос Шото от неприятных ощущений, прежде чем ухмылка пропадает вместе с собственным шипением, ведь «двумордый» просто так уступать не собирался, обжигая слишком горячей ладонью бок Бакуго сквозь футболку. Он видит, как разные по цвету глаза вспыхивают знакомым пламенем, понимая, что они не поубивали друг друга лишь из принципа гуманности. — Итак, Тодороки… — слышится голос злосчастного Каминари, которого блондин уже готов взорвать, потому что от этих желаний, какого-то хуя, страдает не только его соперник, но и он сам. — Поцелуй Бакуго. Французский поцелуй. С языком. — Денки отчеканивает каждое дополнение, наслаждаясь замешательством на лицах парней. В глазах Шото тут же вспыхивает доля коварства, когда в памяти всплывают единственные условия, которые были согласованы между ним и героем Динамайтом. У Бакуго сердце в пятки, а у Тодороки способ оторваться на сопернике по полной. Шото тянет парня за затылок, впивается в чужие губы с грубым напором, сминает и почти рычит, когда чувствует, что Кацуки плотно сжимает губы и с силой давит на плечи, стараясь вырваться. Пальцы с силой сжимают обожженный ранее бок взрывоопасного парня, заставляя разомкнуть челюсти скорее от неожиданности, нежели от боли. Ощущение языка во рту кажется Бакуго слишком странным, слишком смущающим, что он жмурит глаза с силой и стонуще выдыхает, когда пальцы Тодороки снова сжимают травмированную кожу за попытку укусить, и заставляя покраснеть от незнакомого приятного чувства, которое заставляет почти задохнуться. Они целуются друг с другом впервые, несмотря на то, что иногда происходит за закрытой дверью героя Динамайта. Тодороки чувствует странное покалывание в груди, и гонит ощущение подальше. Он не чувствовал подобного вожделения, когда ему пришлось выпить текилу с полуголой груди Яойорозу, что пьяно и кокетливо хихикала в ответ на действие, или оставить засос на шее Киришимы, который оставался практически единственным трезвым на всей вечеринке и материл все на свете, пытаясь стереть противный след с кожи. Шото видит, как мутнеют красные глаза напротив, чувствует как их языки переплетаются, пальцы на плечах холодного парня давят уже не от злобы, а от того, что отдает жаром прямо в пах. Кажется, что мозг начинает плавиться от возбуждения, что разливается по телу, прежде чем он разрывает поцелуй, ощущая жар дыхания Бакуго на собственных губах, хотя и сам глубоко дышит под громкое «о-о-о» с толпы. — Это было горячо. — слышится со стороны, обычно невозмутимого и мрачного Такоями, который временем ранее успел нарисовать хер на щеке опьяневшего Ииды перманентным маркером, и отхлебнул пива, пока Темная тень покоилась на его коленях. Этот парень не перестает удивлять всех с тех пор, как алкоголь попал в организм Фумикаге. Хотя с ним сложно не согласиться даже самым гетеронормативным одноклассникам. — А вы увлеклись, ребята, — смеется Денки и выглядит то ли ошарашенным, то ли довольным от такой сцены. — Но у Бакуго всё ещё остается «действие»… — парень коварно усмехается, наклонившись корпусом вперед, и Шото на мгновение видит интерес в золотых глазах Каминари. — Как насчет «семь минут в раю» совместно с Тодороки? Это даже не вопрос. — он уточняет, и в ухмылке проскакивает ряд белых зубов. Тодороки чувствует, как пальцы Бакуго снова сжали его плечи, и с удивлением замечает, что парень действительно взволнован и чертовски смущен, а его глаза то и дело бегают со стороны в сторону. У героя Шото даже возникает желание спросить, что случилось и какого собственно хера происходит сейчас с этим взрывным парнем. Кроме явного раздражения в груди почему-то звенит капля замешательства, потому что за всю игру все учащиеся в их классе успели облюбовать губы каждого, и они двое исключением не были. Кацуки пропускает момент, когда их буквально заталкивают в туалет, запирая двери, но после как-то пугливо оглядывается на дверь. Сердце не прекращает колотиться с момента окончания их с Тодороки поцелуя, и он действительно не может заставить его успокоится, пока тщетная попытка взять себя в руки и вернуть обладание своим телом с треском проваливается. Парень ощутимо вздрагивает, когда горячая ладонь соперника внезапно перехватывает за талию, а губы впиваются в чувствительную шею, заставляя судорожно вдохнуть. — Ты здорово меня заебал сегодня, Бакуго. — почти рычит Тодороки на ухо героя-выпускника, и он действительно чувствует злость, хотя отнюдь, как бы странно это не казалось, не на Бакуго. Тодороки знать не знает, когда это все началось и в какой момент, они просто начали вжимать друг друга в любую поверхность, кусать друг друга до кровоподтеков на коже и яростно трахаться, чтобы выместить недосказанную злобу и неприязнь, вместо того, чтобы разбивать друг другу лица в драке. Ему неизвестно, в какой момент начало нравится вжимать Бакуго в кровать лицом без лишних прелюдий, входить в податливое тело и закрывать рот блондина, только сильнее распаляясь от болезненных укусов на пальцах. Он всегда видел в этих драных красных глазах только ненависть и похоть, особенно, когда Бакуго был сверху, зажимая руки Тодороки до синяков на запястьях и двигаясь на члене так, что Шото действительно оставался опустошенным морально, как и его яйца. И единственное, что парень помнил, как ясный день, это отсутствие поцелуев в губы. Никогда и не при каких обстоятельствах. Видимо, это правило было жестоко нарушено им самим совсем недавно, и Шото почти готов признать, что ему бы хотелось попробовать ещё. — Блять, двумордый, — шипит Бакуго, когда его грудь сталкивается с кафельной стеной, придавленный чужим горячим телом и до изнеможения ненавидящий тот факт, что собственное тело начало слишком чувствительно отзываться дрожью на каждый засос на чувствительной коже. — Прекрати нежничать и, блять, просто трахни меня. — Прекрати пиздеть мне под руку. — рычит в ответ Тодороки, чувствуя как кровь внезапно закипает, а желание растет все больше, упираясь в упругую задницу парня напротив, которую он беззастенчиво сжимает, отвечая за лишние разговоры громким шлепком по ягодице. — Завались уже. — Сдохни. Шото чувствует неподдельное желание ворваться в тело соперника без стука, утихомирить собственные эмоции и вернуться к одноклассникам со своим вечно спокойным лицом, как и всегда, как это делал раньше он и Бакуго, срывая злость на друг друге. Но сегодня, видимо, какой-то слишком неправильный день, и это уже хрен спихнешь на выпитый алкоголь, что только добавлял перца в ситуацию… Руки Тодороки действуют иначе, разворачивает блондина к себе лицом, а губы встречают губы Кацуки, прежде чем парень успевает возразить и привычно наорать. Это действительно кажется чем-то запредельно новым, особенно, когда Шото чувствует, как ноги героя Динамайта подгибаются так, что ему приходится ловить его, прижимая таким образом ближе их разгоряченные тела друг к другу. — Какого хуя ты творишь… — сбивчиво шепчет Кацуки, успевая взглянуть почти с испугом во взгляде, а его щеки непримиримо краснеют после поцелуя. — Двумордый… Тодороки, прекрати!.. Блять, Шото… — он зовет почти дрожащим и охрипшим голосом, когда поцелуи на шее внезапно становятся какими-то через чур приятными и почти нежными, замечая как замер Тодороки, впервые услышав собственное имя вперемешку со скулящим стоном. Они встречаются взглядами, и Шото может поспорить, что таким, возбужденным и одновременно смущенным, он никогда не видел Бакуго раньше. Внутри что-то стремительно разгоралось, полыхало и обжигало легкие, когда парень пробует ещё раз губы этого взрывного блондина на вкус уже нежностью. У Тодороки кровь закипает в жилах, как только он видит насколько податливым становится Кацуки в его руках, особенно, когда их языки сплетаются, посылая волну сладкой дрожи по всему телу. — Прекрати… Стой… — буквально шепчет блондин, как только поцелуй заканчивается, а на глаза начинают наворачиваться слезы от бушующих противоречий в быстро вздымающейся от дыхания груди. — Перестань быть таким нежным… Шото… — с губ слетает тихий стон, когда губы Тодороки скользят вдоль ушной раковины, нежно кусают, облизывают чувствительное место, заставляя сердце трепетать, пока член сочиться смазкой в умелых руках обладателя двух причуд. — Блять… Пожалуйста… Остановись… — Почему?.. У Тодороки разные по цвету глаза, и он знал об этом уже давно, но почему то сейчас только один взгляд героя заставляет утопать, погрязнуть в этом болоте неправильных для Бакуго чувств. Он кусает нижнюю губу, потому что не может найти весомого аргумента остановится, сжимает пальцами плечи Тодороки, не сдержав сиплый выдох, когда холодная ладонь соперника продолжала гладить его мускулистое тело, заставляя горячую кожу покрыться мурашками от внезапного контраста. Бакуго чувствует, как мозги плавятся, и почему-то не может послать все далеко в пизду, сославшись на алкоголь. — Я не знаю… — голос Кацуки ломается, немного дрожит, и слова тут же переливаются в сладкий стон, что рвется из горла. — Шото… В груди предупреждающе трепыхается сраное сердце от слишком мягкого толчка пальцев внутрь, которые двигаются всё так же точно и уверенно, но в то же время без привычной грубости. Парень прогибается в спине, цепляется за плечи злоебучего Тодороки Шото, которому одновременно хотелось взорвать это красивое, вечно хладнокровное лицо и прижаться к губам, что так возбуждающе медленно сцеловывали его пот, струящийся по коже к шее, позволяя чувствовать горячее, хриплое дыхание совсем рядом. Героя Динамайта бросает в жар сильнее обычного, когда его снова вжимают в стену, поднимают за бедра, а эти ебаные гетерохромные глаза смотрят прямо в душу, словно считывают каждую эмоцию на алеющем от зрительного контакта лице, прежде чем голова Бакуго откидывается назад от плавного толчка в растянутое нутро. Кажется, Шото успевает потерять голову ещё до первого прикосновения к сильному телу подрывника, ещё до ощущения чувствительной дрожи исходящей от героя, ещё до тупого до дури желания целовать эти губы до тех пор, пока воздух не закончится в легких… Он чувствует себя слишком странно, и, нет, это не из-за того, что блядский Кацуки Бакуго слишком сжимает его член в своей заднице, не из-за того что тот дрожаще выстанывает его собственное имя, вместо привычного утробного рычания сквозь плотно сомкнутые челюсти, и, конечно же, это не из-за слишком отчетливого чувства удовольствия, когда он может видеть своего соперника таким. Тодороки хочет ударить себя по лицу от слишком отчетливого чувства давления в собственной груди и разливающегося по венам тепла. Комната туалета заполняется смесью сладких, сдавленных из-за мокрых поцелуев стонов и глухих шлепков тела о тело, смесью пота и запаха жженого сахара, когда ладони героя Динамайта начинают нагреваться сильнее. Бакуго впивается в кожу на шее соперника зубами, пытаясь сдержать звук полный наслаждения, когда чувствует, как член двигается внутри всё ещё медленно, но так чертовски точно попадает по простате, что пальцы на ногах поджимаются, а собственный член изнывает от трения о чужое сильное тело напротив. В животе трепыхают ебаные бабочки, обливаются выпитым алкоголем, и этот секс кажется постыдно приятным. Кацуки не понимает, какого хера эти поцелуи становятся желаннее, нежели глоток кислорода в лёгкие. В душе откровенно не ебет, почему с горла вылетают не только стоны, а и рваное «Шото», словно только ощущение имени соперника на языке может вызвать больше предоргазменных конвульсий. И он может быть уверенным, что Тодороки чувствует то же самое, ведь возбуждаще хрипящий голос прямо в ухо, сообщающий о приближающемся конце, заставляет задохнуться в сладких ощущениях, когда собственный оргазм накрывает с головой, а руки на его бедрах предупреждающе сжимаются. — Твою мать… Внутрь… — шепчет Шото, чувствуя приятное опустошение, пока его дыхание тяжелое, хриплое, а горячее тело в его руках все ещё дрожит. — Прости, Кацуки… — Похуй… — сразу же отвечает Бакуго, у которого перед глазами плывет больше от звучания своего имени голосом соперника, нежели от того, что он кончил. — Как же ахуенно… — блондин прижимается лбом к плечу Тодороки, чувствуя, как приятно горят внутренности, и со стыдом признает, что сердце тоже горит. Они встречаются взглядами, смотрят, кажется, целую вечность, прежде чем их губы сталкиваются с какой-то непримиримой нежностью, дарящей парящее ощущение легкости в груди. Что-то непонятное, немного печальное и разжигающее пожар в груди, почему-то стирающее рамки и ограничения настолько, что приходит осознанное желание, чтобы это чувство не пропадало. — У тебя губы сладкие… — внезапно говорит Тодороки, и в гетерохромных глазах обладателя двух причуд Бакуго видит щемящую до жара в груди нежность и чувство, которое блондин бы ни за что бы не признал раньше, как и тот факт, что разноцветные волосы его соперника между его пальцев и дыхание на губах кажется чем-то правильным. — Их приятно целовать… — Что за романтическая поебень, Шото? — в голосе героя Динамайта слышно легкое поддразнивание, но он не может сдержать мягкую улыбку на губах, особенно, когда знает, что его глаза говорят о тех же чувствах. — В душе не ебу, Кацуки… Просто говорю то, что думаю… — И что дальше? — Понятия не имею. Улыбка на губах обоих, прежде чем они снова целуются, и это тепло чужих губ кажется абсолютно правильным и бесподобным в любом проявлении. Чувство враждебности угасало, как и интерес возвращаться обратно к их одноклассникам, которые продолжали праздновать последний год в академии, явно забыв о том, что закрыли двух враждующих парней в одном месте. Появлялось что-то новое… более приятное. Тодороки практически может признать это чувство, и Бакуго, похоже, тоже.