На передержке

Полночи Шульц отслеживал состояние собачки, отпаивая тёплой кипячёной водой. Была ещё одна рвота, вычистившая весь желудок, а третья больше походила на мучительный спазм. Наконец, Эльке перестала икать и смотреть как мученица, вынимая сердце мужика и все остальные органы. Мопся попила, сходила в туалет на пелёнку, как щенок, и уснула. Шульц прибрался, укутал Эльке и налил себе чаю, потому что от волнения во рту и горле пересохло, как в пустыне. Он сидел и думал об ответственности. Что не так уж плохи те родители, которые запрещают карапузу завести собаку или кота. Они, очевидно, понимают, что не потянут в плотном графике ещё одного «ребёнка», просто большинство не могут правильно объяснить это детям. Требовать ответственности перед питомцем у малого ребёнка — глупо и вдвойне безответственно. У многих детей ещё не развито чувство меры и долга, и животное для них, прежде всего, игрушка. Вот только сломанную игрушку иногда можно починить, а живое существо страдает, как человек, за одним исключением — не может сказать, что болит. И не стоит утешать себя иллюзией, что животные умны. Это называется по-другому: они привязаны к своему Человеку и зеркалят его хорошие и плохие стороны, как те же дети. Шульц был уверен, что улица не воспитает умного и благодарного корке хлеба пса. Улица породит совершенного хищника, а добрый человек — хорошего друга и компаньона. И собаки, и коты склонны к разочарованию, и потом их чувство самосохранения диктует свои условия. Вы взяли исключительного дворянина с улицы? На сто процентов знайте, что у зверя был хороший тёплый дом. Если там он не видел зла, он может перенести добрую память на новый дом. Если пёс или кот натерпелся от людей, то когда-нибудь обида вырвется из объятий благодарности с агрессией когтей и зубов разной степени. Неконтролируемо, потому что зверь однажды уже отвык от беззаботной сытой жизни и научился выживать один. Эльке, несмотря ни на что, избалованной не была. Она терпела, умела ждать, тянулась к рукам, всеми ужимками и гримасами давая понять, что она нужная и хорошая псинка. У Шульца ныло сердце. Хозяйка так просто передала мопсю на передержку, даже вовремя не предупредив о проблемах со здоровьем питомицы. Ни Эрих, ни сам Шульц не были виноваты, но, имея повышеннное чувство ответственности этой ночью, не спали оба. Мëллер написал две простыни нотаций и отправил по мобильной связи своей горе-подруге. Она даже не прочла, преспокойно упорхнув в сон. Шульцу удалось успокоить Эриха, сказав, что Эльке спит и пожелал ему самому поспать хоть под утро. Удивительно, что двум обеспокоенным врачам не пришло в голову отвезти собаку в ветлечебницу. Воскресным утром Шульц сгонял к Эриху. Тот встретил с рукоделием в руках, в одном халате, издëрганный. Отчаянно чесалась нога под гипсом. И Эрих пытался сунуть туда спицу, и к чëрту пусть спускаются петли, хоть все сразу! С Бовин погуляли быстро, прикупив свежей, призывно-ароматной выпечки для Эриха. От кофе Шульц отказался — торопился домой. Эрих смотрел пристально. — Можно вопрос? — он уже не был лисом, а скорее утончённым волком. Шульц развёл руками. — Герр Мёллер, лучше я вам позвоню. — По телефону я не увижу ваших глаз, — мягко усмехнулся Эрих. — Ладно, идите. Я почти убедился, что ваш психолог ведёт себя немного неправильно. — Дит? Да с чего бы? А… ну… Герр Мёллер, а это этично? — Сколько вы дружите? — Девять лет. — Большой срок, чтобы стать настоящими друзьями или разбежаться. И с этого момента начались ужасные Ильзе, не так ли? — О чём вы? — Шульц нахмурился. — Началось с моей первой воспитательницы… — Это не то, герр Краузе. Я говорю про ваше подсознательное разочарование в женщинах. А с Дитом вам комфортно, Шульц, и понятно. — Понятно? — Странный термин, да? Вы с Дитом можете быть самим собой и не сомневаться, что вас таким и принимают. — Вы что-то недоговариваете. Что вы знаете о Дитере? В чём его ошибка? — Вот теперь в дело вступает врачебная этика, Шульц, и требует от меня закончить беседу. — Где Мёллер заполучил свою улыбку — колдун он, что ли, или очарование существует, и сейчас Шульц под его лучами только и способен что согласно кивать. — Дит расскажет сам. А сейчас идите домой, проверьте собачку. Звонить Эрих не стал, нужно было, чтобы его послушали, а не перебивали. Дитер давно вырос и приобрёл право к голосу отстаивать свою точку зрения. Сильный, красивый человек, но уязвимый. Он потерял очень важное, что питает спокойствие и уверенность — семью. Ведь когда всё летит в тартарары, должно оставаться хоть одно место на карте, не претендующее на строчку в списке достопримечательностей — просто тихая пристань, где любят и ждут не чего-то, а потому что. Потому что это именно ты… Эрих наговаривал голосовое Дитеру размеренно, не умничая, не давя, даже не как друг, а как старший родственник. В своё время Мëллер сам оказался для семьи невидимкой. И отец, и мать были заняты работой, от Эриха требовалось номинальное послушание, осознанная самостоятельность и прилежная учёба. В этом отец был крайне строг, а мама тихо смотрела мелодрамы. Когда Эрих взял плойку, чтобы чуть сильнее обозначить кудри, она даже не заметила. А потом… герр Мëллер вырос и выбрал серьёзную профессию на радость родителям. Что там творилось в душе и с телом сына, их особо не интересовало раньше и не волновало теперь. Мëллеры достойно жили, принимали от сына подарки и переводы на карту и в общем-то были довольны, что воспитали хорошего члена общества. Эрих советовал Дитеру не открываться родителям, поберечь покой и свой в том числе, но упрямец хотел по-честному. А ещё здоровый мальчишка был влюблён. Конечно, скоро Мëллер это пресëк. Тогда молодому преподавателю не нужны были долгие связи и неприятности как следствие их раскрытия. Дитер был горяч и мог легко наломать дров со своей честностью. А вот сейчас бы… Сейчас бы Эрих таким дураком не был. Он потëр лоб, лицо, и осторожно встал. Надо было разобраться с почтой и пациентами. Кроме того, Эриха опять просили читать лекции в университете. Шульц домчал до дома, втыкая в телефон на сайте «Вселенной мопсов». Писали фанатики породы, поставившие благополучие собачек выше собственного. Но Краузе узнал много полезного и, в том числе, что ни хрена о мопсах не знал, равно как о собаках вообще. Теперь оставалось надеяться, что Эльке после самоочищения желудка и кишечника полегчало. Дома ситуация не изменилась. Недомогание собачки продолжалось, у Эльке был потускневший взгляд и затруднённое дыхание. Она лежала около уделанной испражнениями тряпки, запавшие бока дрожали. У Шульце сначала включился ступор. Он замер над мопсей, потом схватил телефон и заметался по квартире. Списка номеров, как у мамы, на все случаи жизни у него не было. Воскресное утро разносилось в хлам. Статья в инете про расстройства пищеварения у мопсов напугала ещё сильнее. Эльке попила и обессиленная уснула. Шульце присел рядом, впав в становящийся привычным ступор. Отрезвил его звонок. Дитер. Как же вовремя, когда нужен! — Утра. Ну, рассказывай! — голос друга был серьёзен и мрачен. — Дитер, я совсем расклеился. — Оно и слышно. Меня нет в городе два дня, а ты успел уйти из дома, отменить свадьбу и подобрать сучку. — Не говори о ней так… А откуда?!.. — опешил Шульц. — Ильзе позвонила. На эмоциях. Тараторила, как пулемёт на расстреле, о тебе, обо мне… разное. Но я спрошу о твоей новой пассии? Ты не поспешил, друг? Некоторые вещи не делают сгоряча и… ты, правда, привел её в нашу… в мою квартиру? — А куда же я её… дену, — Шульц услышал, как открывается входная дверь и обернулся. На пороге стоял Дитер с сумкой, курткой и без цветов — мрачный и осунувшийся. — Привет. Ты завёл собаку?! Эй? Приятель, ты плохо выглядишь, да и псинка тоже. — Друг изменился на глазах, отбросив вещи в сторону, присел на корты рядом с бедолагами, учинив пристальный визуальный досмотр. — Это Эльке. Я наконец-то нашёл женщину своей жизни и не смог уберечь. — Шульце не улыбнулся — ему не хватило мужества шутить сейчас. — Сучка? Это она — твоя сучка? Так Ильзе говорила о собаке?! — Дитер поднялся, повесил куртку, пристроил сумку к стене и сбил с ног мокасины. — Ты что, маленький? Как ты собрался ей помогать? Есть же рота ветеринаров! — Вот я дурак! — со стоном протянул Шульц, хлопнув себя по лбу так, что обычного человека это оглушило бы. — Я переодену рубашку, а ты хватай вторую каску и сажай в неё мопса. Мой хороший друг держит отличную клинику для собак. На вот, постели в каску бандану, она мягкая! — Дитер… это моя фестивальная балаклава… а мама её потеряла… — Не благодари, что я её нашёл! Через пять минут под ними уже гудел роскошный аппарат, который достойно выдерживал двух бизонов и одну маленькую собачку. Эльке притихла в каске, ослабнув настолько, что рёв техники её не пугал. Дитер мог включить поток нравоучений, но тут же вспоминал голосовое сообщение от Эриха. Шульц крепко держал друга одной рукой за ремень, обняв за торс и доверяя безоговорочно — вот что было сейчас главным. Дитер всем своим демонам сейчас был благодарен за эти минуты. В клинике их ждали. Собачку быстро осмотрели, сделали УЗИ, взяли кровь и провели ещё кучу всяких манипуляций. Потом ветеринар, мужчина средних лет и повышенной ухоженности, огласил неутешительный диагноз. Предварительный, но верный процентов на восемьдесят. Он предложил оставить Эльке в клинике для наблюдения дня на три, прокапать и подержать на особой диете. Шульце подвис, и решение принимал Дитер. — Это не моя собака. И даже не Эриха… У Принцесс есть хозяйка… — Нам некогда устраивать конференцию, Шульце! Раз она с нами, значит ответственность наша. Эльке нужна медицинская помощь. А её хозяйка даже не позаботилась вовремя дать инструкцию. — Ну так-то да… — Шульц погладил двумя пальцами безвольное тельце. Врач терпеливо смотрел на двух здоровяков, ожидая их решения. Дитер в результате всё подписал и оплатил. И вывел Шульца на воздух. Для Краузе словно все звуки обострились от нервяка, бессонной ночи и… неожиданности, что Дитер вернулся раньше времени. — Кстати… почему ты здесь? — Шульц поймал друга за руку. Она была горячей. Просто раскалённой. — Спасаю тебя и женщину всей твоей жизни, разве не ясно? Шульц захлопал ресницами. Воскресное утро становилось ярким и шумным. Парковая зона рядом с клиникой наполнялась мамочками и ребятнëй, которая не давала родителям отоспаться в выходные. Двое карапузов, открыв рот, смотрели на великанов. — Дяденьки, Патрик сказал, вас раздуло, потому что вы накачались, — тощенький, как розга, мальчишка крепко держал за руку своего менее решительного друга. — Нас пчёлы накусали! — рыкнул Дитер. Любопытные детишки портили романтический момент, но, чуть дрогнув от сурового приёма, отступить и не подумали. — Шульц, теперь твоя очередь говорить! — Дит развернул друга к себе, отгородившись от мелкотни его широченной спиной. — Прояснилось, — Шульц слабо улыбнулся, не спуская глаз с лица напротив, пытаясь прочесть сменяющиеся на нём одно за другим чувства — слишком быстро — не уловить. — Дитер, спасибо, ты сначала выручил, а сейчас спас. — Поехали домой? Нам обоим нужен душ и завтрак, — Дитер яростно потëр затылок. — Эльке в надёжных руках. Состояние твоей принцессы стабильное. — Она… не умрёт? — Мой Бог, Шульце! — Дитер схватил Шульца за плечи и потряс. — Я слишком сильно люблю твоё лицо, чтобы влепить пощечину: немедленно прийди в себя! Мы все однажды умрём! Но не сейчас. — Дяденьки, а где вы нашли столько пчëл? — карапузы обошли с фланга и вернули «дяденек» из возвышенных сфер в суровую реальность. — Хочешь быть, как я? — рёв прогремел в разы страшнее первого, но карапуз храбро кивнул, а может, вовремя икнул, и важно надул щёки. — Кашу ешь, маму слушайся, и пчёлы слетятся! Дитер взял Шульца за руку и потащил к байку. Он хотел, чтобы друг обнял снова, но уже двумя руками. Квартиру проветрили от кисловатого нездорового запаха. Шульц успел протереть пол, где «наследила» Эльке, и разогрел поздний завтрак. Пока ждал Дита из ванной, закурил, заплыв глубоко в раздумья. — А знаешь, это просто мечта сбывается, — хрипловатый низкий голос Гюнтера потянул назад. Дитер подпирал дверной косяк. — Утро воскресенья, и ты куришь на моей кухне. — Мечта? — рассеянно переспросил Шульц. — Ну да, моя мечта. Правда, она простирается чуть дальше кухни и гостиной… Ладно, грузить тебя сейчас — это преступление. Ты бы лёг? — Да, — Шульц почувствовал резкую потребность уснуть. Словно не ночь не спал, а неделю отдежурил в одного. — Я займу диван? Правда, займу всю твою гостиную… — Можешь и спальню. — Что? — Не отказывайся не посмотрев. Идём? — глаза Дитера потемнели, на носу проступили веснушки, шея слегка покраснела. Накануне Эрих сказал много правильных и полезных вещей. Когда оба были на девять лет моложе, Дитер открылся, и Шульц воспринял всё, как и должен был воспринять друг. И тогда шансов не было. Но всегда нужно давать ещё один. И себе, и тому, кого любишь. Чтобы по-настоящему повзрослеть. Дит не давил, не напоминал, просто находился рядом в зоне доступа, чтобы вовремя дотянуться: помочь или поддержать. Не прояснял ещё и потому, что видел отношения матери Шульца и единственного сына. Дит не хотел их испортить, мысль о том, что фрау Марта откажется от Шульца, была невыносимой. Краузе не должен был пройти через то же самое поле из игл, потерять любовь матери и остаться один. Дитер усмирял себя — этому он выучился виртуозно, но отпустить Шульца из сердца так и не смог. Слишком много их связывало общего: интересы, любимая группа, байки, марка пива и… химия тел. А это точно было. А вот ещё — фобий у Гюнтера было не меньше! Дитер дотолкал растерянного Шульца до двери в спальню. — Открывай дверь, Алиса! — шепнул Гюнтер и смутился ещё сильнее. Шульц послушно толкнулся. Спальня была залита светом, Дит теперь редко задëргивал портьеры. Он не приводил сюда никого, как приколол на панно первую фотографию Шульца, потом бандану Шульца с идиотскими гусями, потом ещё пару снимков с их поездки… значок, оборванную феньку… Не панно, а одно сплошное исколотое сердце. Шульц смотрел молча, потом подошёл ближе, начал водить пальцем, расправляя вещицы. — Как на картине Дали «Мелкие останки», — шепнул он, наконец. — Ты действительно думал, что я бесчувственный остолоп? И долго ты ещё собирался это делать, Дит? — Я дал тебе время. Не хотел давить и… Шульц в три шага сократил расстояние в девять лет и обнял друга. До хруста. Вжал в себя. Дитер напрягся и шумно задышал. — Не знаю, готов ты или нет. Но я всегда дозреваю долго, — губы Шульца едва шевельнулись около уха. Замурашили. — Я и ждал тебя, дурень. Сейчас бы самое время было включиться медляку Maybe I Maybe You… — Снимай ты это всё со стены. А то мне неловко. Да и зачем?.. — буркнул Шульц краснея. — Я же тут… — теперь обнял Дитер, давая волю загребущим ручищам, облапав всего. Краузе выдохнул. — На тот случай. Если вдруг опять надумаешь найти женщину… хочу, чтобы у тебя было, с чем сравнить! — вдруг прорычал Дитер. — Сравнить что? — в рот плотно влепились поцелуем. Вкусным и непривычно властным. Шульц чуть подвис, но потом ответил, втянулся и даже поплыл… Его толкнули на широченную кровать. — Э… Дит… — Расслабься! — оскалился Гюнтер, облизнувшись. — Хватит с меня чудес на сегодня, а то и в самом деле поверю. Поспим? Шульц кивнул и стянул джинсы. Дитер перебросил чистую футболку. Как легко было сказать «поспим»… Счастье настигло, оно было спокойным и уверенным, а не бурлило карбидом в воде. Выдержанное за девять лет счастье, как дорогое вино. Вырубились целомудренно, каждый на своей половине «аэродрома» и в середине какой-то потрясающей по доступности прозрения мысли. Потом, правда, словно магнитами притянулись, подкатились, обнялись, заулыбались во сне… Притёрлись бортами, как два корабля. Или два кита. Шульц не смог уснуть. Едва успокаивающий уютный храп Дита стих до глубокого дыхания, здоровяк вылез из-под руки друга. Лицо немного горело, но это не были неловкость и стыд. Краузе не воспринимал ситуацию, как грехопадение, просто наконец-то признался себе, насколько нужен был Дитер рядом. Дома. Каждый день. За завтраком и ужином. И да, чёрт возьми, в постели. Шульц смотрел гей-порно и сейчас нащупывал в себе подвижки, какую позицию выбрал бы в сексе. Ему даже улыбнулось, глядя на загорелое мускулистое тело друга. Ждать девять лет, терпеть все неуверенности Шульца, его властную мать, его бесконечных Ильзе и фобию признать себя таким, какой есть, — это его парень. Дитер сразу понравился Шульцу. Сразу был сколочен крепкий броманс. И Шульц доверял другу, хотя всё знал про его предпочтения. Старался не думать о них, но при этом неосознанно охранял свою территорию. Охранял территорию… Отец Шульца занимался дрессировкой служебных собак. Он всегда был спокоен и псы это чувствовали. Как-то отец повредил ногу и полтора месяца просидел дома. Когда вернулся, что-то пошло не так: собаки напали на него и сильно погрызли. Напарник Краузе оказался садистом и бил животных. Псы оторвались на отце Шульца и напали неожиданно, со спины. Краузе старший не смог больше невозмутимо войти в вольер, в нём надломился стержень непоколебимости или просто пришло время ослабнуть. Словно собаки отметили его особым клеймом. Отец Шульца перевёлся для работы со щенками, но потом утратил интерес к дрессуре. Кормить и нянчить ссыкунов ему не нравилось, а взрослые собаки либо скалились, либо отбегали. Потом один из самых агрессивных псов прыгнул на отца сзади и… он упал. Сердце не выдержало, Краузе скончался от обширного инфаркта, хотя в жизни на сердце не жаловался. Он успел научить Шульца двум видам профессионального свиста, один из которых изобрёл и практиковал только он. Маленький Шульц легко расположил к себе собак, охраняющих склад, помимо еды, мальчик делился с ними добротой, гладил, таскал им мячики и резиновые пищалки. Когда отца не стало, остался свист и осознание, что одной твоей доброты мало. Надо, чтобы вокруг были такие же добрые люди. Шульц рос. Он позволял маме командовать, потому что не видел в этом ничего плохого. Со стороны казалось, что фрау Краузе не было сложно в одиночку воспитывать сына. Она ходила на работу в отдел занятости населения. С её прекрасной эрудицией и памятью фрау Краузе была не просто на своём месте. Поговорив даже с очень неуверенным человеком, Марта делала подбор идеальных предложений от работодателей и была горда каждым трудоустройством. Некоторые тихонько шутили, что фрау Краузе видела людей насквозь, читала у них в душе. Но большинство считали, что Марта чванлива и деспотична, и сделала из сына бесхребетного подкаблучника. На деле всё было не так, как и не было тех, кто знал: уютный дом, вкусная готовка, достаточный уровень свободы, чтобы подросток не замкнулся в себе — три краеугольных камня личной библии Марты Краузе. Если разобраться, эта женщина тоже могла профессионально свистнуть. Шульц снова лёг. Тревога и нервозность ушли. Он видел профессионализм врачей, которым доверил Эльке, и ощущал крепкую руку Дитера на плече. А поцелуй… Вернее, поцелуи… Шульц помнил каждый. Дитер действительно думал, что делает всё незаметно? Но Шульц никогда не был настолько пьян, чтобы не понять, что его целуют. То осторожно, то порывисто: почти воруя касаниями губ выдох или вдох. Он позволял Диту думать, что три полных бокала пива надёжно сберегут тайну. На самом деле Шульц давал фору себе и всякий раз понимал: чувства Дитера со временем не теряют силы. Оба крепко встали на ноги и больше ни от кого не зависели. Шульц взвесил всё: да, ему нравились девушки и с ними было хорошо. Но точек соприкосновения между ним и Дитом — в разы больше. Осознание пришло само собой. Когда с кем-то всегда как дома, нельзя потерять такого человека. У Ильзе, даже если бы она оказалась золотой, не было шанса. Дитер всхрапнул и проснулся, словно разбудил сам себя. Глаза едва открылись, брови забавно скучились, рот распахнул львиный зевок: — Ты чего не спишь… — так и не открыв глаз, уютно закопался лицом в подушку. Интересно, понимали люди вокруг, что эти двое нашли друг друга? Не наседая, не торгуясь, не отбирая личное пространство и время — просто сошлись. И полюбили. Сначала на импульсе, а потом зрело настолько, что приняли себя без оглядки. Понимал ли о них кто-то? Не это важно. Имело смысл лишь то, что у них был совершенно свой путь друг к другу и каждый шаг по нему — вместе. Ни с чьим не сравниваемый и никому не навязываемый, естественный, как дыхание спящего рядом родного человека. Как поцелуй. Шульц лёг и обнял. Дитер переполз на его плечо, не раздумывая изменив подушке, ткнулся лбом в крепкую шею. Потом пробормотал трогательную хрень, от которой Шульц бесконтрольно обнял сильнее. Для полного счастья он хотел побыстрее забрать Эльке из клиники, выкупить её за любые деньги у горе-хозяйки и объяснить маме, что давно любит Дита. Уснул неожиданно и проснулся резко. От поцелуя, развеявшего тяжёлый сон. Дитер хмурился, подперев щеку пушисто-волосатой лапищей. — Шульц, ты чего? — Не знаю. Не могу вспомнить… — Краузе обтер лицо ладонью, сморгнул. — Но не собаки и не Ильзе. — А мама? — Я не боюсь мамы! — возмутился Шульц, а Дитер лукаво сощурился. — Чем быстрее она узнает о нас… — Она давно всё о нас знает, или я хреновый психолог, детка. Иначе бы не искала тебе тёток с яйцами больше, чем у меня. Замещение подобного подобным. — Бесподобного неподобным. Давай съездим к маме? — Шульц сладко потянулся. — А давай. Чего откладывать? А потом — бухать к Эриху. От него стопитсот эсэмэсок. Шульц кивнул.