Разговор с никем.

Каждый самый отвратительный четверг каждого месяца он проводит в своей личной исповедальне у чужих ног. Каждую самую отвратительную пятницу после отвратительного четверга он уходит из церкви ровно в шесть утра, оставляя на память поцелуй в шею, записку и бутылку вина. Каждую самую отвратительную субботу после отвратительного четверга и пятницы он клянётся больше не возвращаться в этот молитвенный зал, клянётся не петь оды об отчаянии, но каждый отвратительный четверг каждого отвратительного месяца вновь проводит там, замаливая грехи, при этом марая чужое тело. Он оставляет на чужой бледной сияющей коже царапины, укусы, засосы, синяки, слюни, слезы и любезности. Пачкает его любовью и отчуждением, презрением и заботой. Кроме того, не забывает оставить пару строк, вопиюще красиво выведенных гелевой черной ручкой, гласящих об абстрактном и прекрасном, и наблюдает, как они впитываются в чужое тело и медленно оседают на душе в виде пыли. Каждый раз, когда Минхо снова впускает его в свою постель, он впускает его еще и в свою душу, приоткрывает дверцу в этот потрясающий потаённый мир, заставленный книгами об астрономии, журналами о последней моде и путешествиях по Европе, яркими плакатами рок-групп и акриловыми аниме фигурками, серыми джинсовками и запачканными рваными джинсами, милыми вязаными шапочками и тяжёлыми чёрными берцами, кружками с кофе и коробками с удоном, пуговками в виде бабочек, значками с сериалами и резинками, а в ответ лишь слышит тихий смешок, щелчок зажжённой зажигалки и чувствует, как всё, что было и есть ему дорого, сгорает до тла. И даже пепла не остается. Всё вокруг теряет смысл и перестаёт осязаться на кончиках пальцев. Каждый раз, когда Хёнджин заботливо смывает все следы их близости, нежно вычёсывает каштановые волосы, Минхо почти верит, что сегодня отклик он услышит, ведь не зря он исправно молился каждый день и не зря ставил свечи. Думает, что раз о нём заботятся, значит, это искренне, и от сердца идёт. Но просыпаясь в самую отвратительную пятницу в пустой и холодной постели, читая очередную выведенную дотошно красивым почерком записку и откупоривая очередную бутылку вина, понимает, что его беззвучный крик рассеивается в пустоте. Каждый раз, когда Хёнджин заставляет себя открыть глаза в пять, когда солнце еще не всегда освещает холодно-мертвые плитки асфальта на улице и почти увядшие фонари, когда даже собаки спят, а машины не ездят, когда ветер дует холодный и усопший, он невольно задумывается о том, чтобы плюнуть на всё и лечь спать обратно в теплую нежную постель, прижавшись к разомлевшему телу напротив и поцеловав за ухом, остаться здесь навсегда и позволить своим чувствам разрастись, как ветви клёна. Но задумывается он об этом только тогда, когда входная дверь дома захлопывается, не позволяя больше туда вернуться. Это превращается в безумие.Так нельзя. Нужно остановиться. Сделать глубокий вдох. Посмотреть в небо. Тихо усмехнуться от отчаяния. Достать зажигалку. Достать пачку сигарет. Зажечь огонь. Закурить сигарету. Выдохнуть. Докурить сигарету. Потушить окурок. Выкинуть окурок в мусорку. Еще раз посмотреть в небо. Ещё раз усмехнуться. Прийти домой. Убраться в комнате. Выкинуть лишнее. Сложить необходимое. Уехать. Не возвращаться. Ключи выкинуть в кусты. И закопать, обязательно закопать. Куда-то под жимолость. Или под клюкву. Нет. Так не пойдёт. Снова безумие. Куда же ты вляпался? Хёнджин в который раз не выполняет и половины из этого списка, поэтому в очередной четверг тихо стучится в двери личной исповедальни. Ему открывают почти моментально. Ждал. Губы трогает жалостливый смешок. Он поднимает взгляд на человека в дверном проёме и забывает о всех своих первоначальных планах. Дом небольшой. Бежевый и охра приятно греют глаза, мебель стоит простая, обычная, а на кухне всегда слышен запах готовой еды, потому-то (так кажется Хенджину) дом пахнет людьми, теплом и заботой. Здесь хочется быть, не то что в мрачно блестящей квартире на другом краю города. Минхо смотрит убитыми глазами и улыбается уголком губ. Саркастично кланяется и пропускает к себе. Хван тихо хихикает, разувается и снимает куртку, аккуратно вешая её на свой крючок. Блять, в этом доме у него даже есть свой крючок. Свой уголок под обувь. Своя одежда и полотенце в ванной комнате. Своя зубная щётка. Всё своё. Всё ждёт. Молчаливо, отчаянно и спокойно. Здесь его ждут, готовы принять, перевязать его раны, приклеить телесные пластыри на разбитые колени и локти, стёртые об асфальт, вымыть его грязные волосы, отстирать его одежду от крови, ненависти, отвращения. Здесь его дом. Не в той маленькой квартире, пропитанной злобой, тоской и кровью. Здесь. Так почему же он противится? Почему? Для чего? Зачем? Из-за чего? Глупый Хёнджин, глупый четверг. Минхо молчит. На него это не похоже. Что-то не так. Хёнджин едва чувствует, как его плечи сжимаются, а сердце пропускает моменты, когда нужно биться. Бьется только в голове непонятный молоточек. Такой противный ещё, слишком звонкий и тревожный. О чем-то настойчиво стучит, но Хван старательно его игнорирует. Он, в принципе, всё игнорирует или старается игнорировать, проходя на кухню с бутылкой вина и усаживаясь на самый обыкновенный черный стул, стоящий прям перед небольшим самым обыкновенным деревянным столом. Хёнджин ноги на стуле скрещивает бабочкой, а Минхо в этот момент достаёт бокалы, открывает нетронутую коробку с роллами и ставит её перед Хваном, вынимает пробку из бутылки и наливает алкоголь. Чуть после Хёнджин поднимает свой наполовину наполненный бокал чуть вверх, говоря: – За путаницу в моей голове, дорогущие, как почка, яблочные сигареты и душераздирающий четверг. Хо повторяет за ним: тоже поднимает бокал вверх и легонько стукается. Делает первый глоток и блаженно выдыхает, закатывая глаза. – Боже, почему вся алкашка, которую ты приносишь, такая потрясающая? – одной рукой достав палочки для них обоих и открыв целлофановую обёртку, протягивает пару Хвану. Тот лишь горестно усмехается и отвечает: – Я не поскуплюсь на дорогое вино для тебя. Где-то внутри Минхо, около тазовой косточки, протягивается очередная нить надежды и веры. Но тут же обрывается, потому что он всегда носит с собой ножницы. Так нельзя. Глупый, остановись. Дальше они едят молча. Минхо лишь изредка поглядывает на Хенджина, но не видит в нем ничего, кроме отчаяния, оберечённости и усталости. Становится грустно, уныние расползается по внутренностям чем-то горьким. Возможно, коньяком. Бокалы стремительно пустеют, глаза покрываются хмельной дымкой. Они всё ещё ничего не говорят. Так нельзя. Так плохо. Так неправильно. Надо что-то менять. Надо срочно что-то менять. Нужно поговорить. Поговорить, слышишь, Хван Хёнджин? Я обращаюсь к тебе. Вам нужно поговорить. Но Хёнджин молчит. Минхо тоже молчит. Тишина рассеивается только тогда, когда Хван доедает последнюю филадельфию и чуть менее обречённо говорит куда-то в мимо: – Мне кажется, я готов умереть от передозировки роллами. «И от передозировки тебя», – глупую и банальную хрень кричит сердечко под грудной клеткой, но вслух это сегодня не будет сказано. Нельзя. Всё нельзя. – Мы хотим покурить? – аккуратно спрашивает Минхо, вновь выискивая что-то в чужом лице. – Да, хотим, – тихо отвечает второй, и они поднимаются со стульев и идут на балкон. Курить так курить. Хенджин тихо шаркает носками по полу, опустив взгляд на пальцы ног, Минхо пялит в его выпирающий хребет. Хван садится на холодный бетон, достаёт пачку сигарет и зажигает одну. Минхо садится рядом и ждет, терпеливо ждет. После первой затяжки Хёнджин подносит сигарету к чужим губам, и тот затягивается тоже. Снова молчат. Сколько можно? Эй, Ли Минхо, тебе не надоело? Разве не хочется заставить этого дурацкого дурака говорить? Говорить обо всём, что есть, было и будет? Не хочется перестать насиловать свою душу? И чужую в придачу. Хотя бы ты скажи, начни диалог! Но ни единое слово не соскальзывает с его губ. Сигарета заканчивается, однако Хван не спешит её докуривать. Он пялит в одну точку, а потом неожиданно выдаёт: – Поцелуй меня. Минхо не противится. Он лишь придвигается ближе, кладёт свою руку на чужую щёку, слегка поглаживает, пока Хёнджин делает очередную тяжку и тянется к нему. Минхо целует медленно и тягуче. Хёнджин выдыхает дым ему в поцелуй и пробует яблоки на его губах, кладет одну руку ему на шею, а вторую на талию. Сжимает. Минхо стонет и отчаяннее прикусывает нижнюю губу Хвана, ненавязчиво проходится языком и делает это ещё раз. Хван отстраняется первым. Руки с шеи и талии переходят на щёки, прижимают лицо лбом к себе. Они смотрят друг другу в глаза. – Я вновь согрешил, – шепчет Хван, виновато улыбаясь. Внутри зрачка что-то сияет. Нет, не сияет. Там зияет. Зияет дыра, а чуть поодаль от неё видно его истинное намерение. Минхо знает, о чем идёт речь. Но нет. Сейчас это не начнётся так. – Я не буду тебя прощать. Жди кары Божьей, – брошено саркастично и насмешливо, но в глазах напротив пробегает неподдельное удивление, а брови вверх вздёргиваются. Минхо продолжает, но в стальном и сдержанном голосе звучит что-то плаксивое: – Ты же знаешь, что тебя здесь ждут не только в четверг? Тебя здесь любят не только в четверг. Тебя здесь принимают любым, готовы принять. В любой день. В понедельник, вторник, среду, пятницу, субботу и воскресенье. Тебя здесь защитят и не предадут. Тебя ценят и уважают, тобой восхищаются. Тебя хотят здесь видеть. И любить, – слова даются тяжело, одинокая слеза, что хотела слететь с ресницы, укатилась куда-то в горло, не давая дышать. Зрительный контакт прерывается по инициативе Хвана, облизывающего свои губы и тяжело осмысливающего сказанное, но они продолжают сидеть, упираясь лбами, держа друг друга за щёки. – Я - неправильность этого мира, его самая большая оплошность. – Это не мешает тебя любить. – О, мешает, Минхо, очень даже, – Хван как-то иронично смеётся и продолжает: – Таких, как я, любить не должны. Таких бросают в годовщины, снимают в элитном стрип-баре, насилуют в подворотнях, над такими издеваются и сердца таких сжигают. Но не любят, – глаза Минхо бегают по лицу напротив и с каждым произнесённым словом сгорают в сочувствии и боли. Хван ненадолго замолкает, ухмыляется по-дурацки и продолжает: – Я не требую от тебя ничего. Мне ничего не нужно. Я лишь хочу иметь возможность лапать твои бедра, – диалог пришёл не туда, куда хотел Минхо. Он замечает, как Хёнджин убегает от поставленной темы. Но почему он так делает? Вопрос без ответа. Минхо убирает чужие руки от своего лица и отодвигается дальше, чтобы просто так до него рукой было не дотянуться и растерянно, но зло спрашивает: – То есть, тебя интересует только моё тело? Хёнджин перестаёт улыбаться и пялит в точку около своих ног. Молчание затягивается. Так нельзя, Хван Хёнджин, скажи правду! Тебе же признались, тебя здесь не бросят, тебя примут! Так почему же ты бежишь? Бежишь от своего счастья и ищешь лишь страданий? Почему снова твое сердце молит о недоступной и невозможной любви, любви с привкусом крови и отчаяния? Почему же, когда к тебе тянут нежные тёплые руки, что хотят обнять и приласкать, ты их грубо отталкиваешь, а когда тяжёлая и заляпанная кровью и твоими слезами рука поднимается, чтобы дать пощёчину, ты лишь вторую щеку подставляешь? Ещё и смеёшься. Хван Хёнджин, что с тобой не так? – Возможно и нет, – улыбка цепляет пухлые губы, и Минхо на них концентрирует взгляд, чтобы не смотреть в глаза и не видеть, как там всё рассыпается, – но какое это сейчас имеет значение? Если прямо сейчас у тебя есть я, а у меня есть ты, – Хёнджин пододвигается ближе и невесомо целует скулу. Минхо лишь цыкает на такое и несколько раздражённо закатывает глаза. – Ты - говнюк, Хван Хёнджин, ты знаешь это? – Бог знает, какие усилия ему понадобились, чтобы повернуть свой оскорблённые, задумчивые и разочарованные глаза на лицо Хёнджина. – Знаю, милый. Балконные посиделки на этом заканчиваются, так как Хёнджин подхватывает с холодного пола Минхо, берет на руки, и несёт того в спальню, замёрзшего, сердитого, несопротивляющегося и подавленного. Мысли о том, почему любовь его жизни так безобразно убегает от него и не даёт себя любить очень больно кусают за уши и пятки. Становится тоскливо и зябко. На сердце идёт дождь. В глубине раздается колокольный бой, оповещающий, что в церкви торжество. Поминальное и скорбящее. Мертво-кровавое торжество. *** Минхо приходит в себя только тогда, когда губы Хёнджина кусают его за кончик языка, а после и нижнюю губу. Резко распахнув глаза, перед собой видит лишь изголодавшийся и посмеивающийся взгляд Хвана, немного отдаляющегося от его лица. Он сидит на краю кровати с разведёнными ногами, периодически всем телом дергающийся от страха и холода, пока между его ляжками удобно умещается и елозит невероятно довольный собой Хёнджин, блядский-обмудок-чтоб-его-перехуярило-бензопилой Хван Хёнджин, настойчиво утыкающийся носом куда-то в грудь старшего, прикусывающий мертвенно-бледную кожу около соска, нежно целующий и нежно смотрящий. «Слово нежно ему не подходит» – думает старший, угнетённый в своем желании выпасть из этого момента. Язык пробегает по груди в последний раз, а губы оставляют лёгкий поцелуй. Минхо задирает голову вверх и сквозь сжатые зубы выдыхает горячий воздух. Отстранившись, Хван снимает с себя черную рубашку, кидает её куда-то в сторону, а Минхо дёргается на звук шуршания одежды и останавливается глазами прямо на оголённом прессе. Ему кажется, что он на секунду разучился дышать, говорить, видеть и мыслить одновременно. Хёнджин – человек искусства. Нет, не так, Хёнджин – воплощение искусства. Иногда Минхо думает, что тот сбежал прямиком из книги, со страниц о древнегреческих богах, потому что это по-божественному грешно – быть настолько прекрасным. Каждая клеточка его тела преисполнена грацией, изящностью и плавностью, шрамы и родинки вовсе не уродуют его, а делают более живым, более настоящим. Умей Минхо писать, он бы написал целую балладу о красоте Хвана Хёнджина, но он может лишь слабо постанывать, прикасаясь подушечками пальцев к сильным рукам, ноготками царапая низ живота и ладонями изучающе водя по груди, ключицам и шее. Тяжёлое возбуждённое молчание прерывает новый стон, когда Хван бессовестно кусает его за коленную чашечку, после чего начинает тереться щекой о крепкое бедро. Его длинные тонкие пальцы играются со штаниной, едва прикасаются к нежной коже через ткань. Минхо от неожиданности распахивает глаза, пальцами вцепляется в чужие волосы и чувствует, как по ногам бегут звёзды. Хёнджин по-сучьи улыбается. «Хёнджин – ебаная сука», – думается в его голове. – Может, ты перестанешь хернёй маяться? Займись хоть чем-нибудь полезным, – Минхо откидывается на локти, строя скучающее выражение лица. Он слегка болтает стопой свободной ноги и лукаво облизывает губы. Плохой из тебя актёр, глупый-глупый Минхо! Почему же ты снова собираешь из мелких кусочков эту уродливую маску, когда давно стоило бы содрать с себя все слои лжи и честно поговорить? Хёнджин на это лишь ухмыляется. Чуть привстав на коленях, он ведёт языком от середины бедра до паха, при этом не прерывая зрительный контакт. Снова кусается, перекладывает руки на бедра поудобнее, сильно сжимает, словно старается поцарапать. Минхо хочет начать возмущаться на то, что Хван своими слюнями марает ему одежду, но получается лишь несдержанно и нетерпеливо простонать, прогибаясь в спине, обнажая острый кадык, когда голова назад запрокидывается. На чужих губах расцветает насмешка. Это начинает раздражать. Желание дать ему ногой по лицу растет в геометрической прогрессии, ровно как и желание дернуть за отросшие чёрные патлы до хруста в шее, а потом жадно и мокро поцеловать, до крови в глазах и искр на губах. Вместе этими двумя странными хотелками возникает третья, самая пугающая: хочется сесть на пол возле него и куда-то ему под ключицу расплакаться от отчаяния, ведь всё такое эфемерное и искусственное. Ничего не настоящее. Подделка, муляж, игрушка. Ха-ха, игрушка. Ты, кстати, тоже. От этого между пальцами ощущается скользкое уныние и растерянность, а живот будто штырём протыкает, много раз. Почти физически ощущаются колотые раны и льющаяся из них кровь. Он бы не удивился, увидь после на чистой кровати огромное кровавое пятно. Минхо снова думает о своей губительной любви немного дольше, чем положено. А младший в этот момент водит руками по его бёдрам, переминаясь на коленях в попытках поудобнее уместиться, и поцелуями идет выше резинки огромных черных штанов, так трепетно целует каждый миллиметр живота, что Минхо почти готов сдаться ему прямо сейчас. Снова. Опять. Еще раз. В хер пойми какой раз. Готов слепо доверить своё поношенное сердце и залатанное тело в его красивые грациозные руки с длинными пальцами и серебряными кольцами на них, желает поверить, что вся его ласка и любовь исходят из сердечных и душевных глубин, что всё его восхищение принадлежит ему. Неужто мольбы помогли, и озарение настигло. Готов поверить, что в этот раз его истошно-влюбленный вопль услышат. Но в сердце Хёнджина потрясающая звукоизоляция. Хван поднимается лёгкими поцелуями и руками выше, уже наваливаясь сверху. В этот момент он, кажется, слышит с каким болезненным стуком ударилось чужое сердце о ребра и чувствует, как самому становится больно. Но он продолжает всё игнорировать, продолжает делать вид, что не замечает, поэтому ничего не говорит, а доходит носом до шеи, вдыхает аромат чужого тела, вылизывает, кусается, снова целует и снова кусается. Пальцы гладят линию челюсти, щёки, мочку уха, пока Минхо крутится и извивается под ним, хныча и жалко вздыхая, рукой в волосы зарываясь, пряди болезненно оттягивая. В какой-то момент Хёнджин все же отрывается от сладко пахнущего тела и нависает ровно над лицом Минхо, дышит в губы, между ними буквально сантиметра три. И когда Минхо уже готов просить о поцелуе голодном и тоскливом, когда щеки красноречиво краснеют, пальцы предательски дрожат в чужих прядях, медленно их поглаживая и пропуская сквозь, и губы слегка дрожат, Хёнджин, не сокращая расстояние, шепчет: – Какой же ты потрясающий... Внутри Минхо умерло... Умерло. Почему? Не знает. Слеза скатилась по щеке. Хёнджин слизывает её и целует сперва под глазом, а потом и в переносицу, заботливо улыбается. Минхо в этот момент смотрит разочарованно, с толикой отчаяния, разбито. Пальцы его лишь сильнее путаются в чёрных волосах, более нервно и напряженно почёсывая выбившиеся из хвостика прядки, а глаза бегают по чужому лицу, ищут ответы на неозвученные вопросы, бьются друг о друга, растворяются в тяжелых омутах напротив. В тишину слетает едва уловимый, но столь жалобный всхлип. В комнате запахло обречённостью. И отчаянием. Ну и что это было? Хёнджин языком ведёт от линии челюсти до виска, оставляет мягкое касание губ на макушке, над одной бровью и на второй, на влажном виске и щеке, после чего опускается обратно вниз, снимая чужие штаны. Дефицит понимания, калорий, сигарет и любви делает свое дело. Минхо кажется, что он превращается в сентиментальную восьмиклассницу. Он не понимает, что его так разочаровало, что заставило снова захлебнуться в горечи и обиде. Он ничего не понимает, своих желаний тем более. Ему хочется и оттолкнуть Хвана, и прижаться к нему сильнее, хочется развалиться перед ним на куски, позволить ему выпотрошить все внутренности и погрузить его в такое же отчаяние, заставить давиться безнадёжностью и сокрушаться из раза в раз, хочется ударить ему пяткой по кадыку и поцеловать так любовно, как только способно его умирающее сердце, исцарапанное сломанным ребром. Голова разъезжается по швам, мысли вытекают одна за одной маленькой струйкой, капая на белоснежные простыни слезами. Хёнджин робко целует внутреннюю сторону бедер, лижет и фыркает куда-то в мягкую и чувствительную кожу. Пальчиками легонько пробегается по чужому члену, рассыпав искры патопии. Глаза заполнены чем-то, что адекватный человек назвал бы любовью и восхищением, но Хёнджин хочет обозвать это как-то по-другому, потому что эти слова слишком громкие, слишком великие. А ему нужно более тихое, бесшумное, которое почти без звука произносится, и которое никто не замечает. Ему нужно такое слово, которое никто не помнит, но оно у всех на языке вертится, никто не знает, какое оно на носу, чем пахнет, и как оседает на пальцах, но абсолютно каждая вещь пропитана этим запахом. Такое, что-то молчаливое и неизведанное. Ты полный глупец, Хван Хенджин. Ты такой глупый, когда же ты проснёшься? Язык мягко ложится на член, проходит по кругу, поднимается вверх, и вот уже губы смыкаются на головке. У Хенджина глаза закатываются от чувства тяжести на языке и солоноватого вкуса, а Минхо валится на постель спиной и резкий вдох делает, слишком резкий, потому что больно в легких становится. Ёрзает бедрами неловко, пальцами перебирает постель, поджимает губы, стонет, ах, Господь, как же он стонет. Минхо так старательно пытается сдерживать себя, кусает ребро ладони или костяшки пальцев и челюсти с особой силой сжимает, что даже Хёнджин почти слышит звук крошащихся зубов. Он вылизывает и облизывает плоть, нежно чмокает каждую проступившую вену, толкает за щёку, широко лижет языком по всей длине, берет полностью в горло и видит перед собой потрясающую картину: Минхо вертится и разваливается в чистой кровати, хнычет и грызёт свои пальцы. Волосы в беспорядке, на глазах туман и слёзы, о Господи, снова слёзы, горячие слёзы на глазах и на ресницах, покрасневшие щёки и нос. Он близко, Хенджин знает. Потому лишь ускоряет темп, руками мило поглаживает колени и икры, царапинками поднимается к бедрам, мнёт их и смотрит почти в глаза. Почти, потому что на самом деле его взгляд устремлён куда-то сквозь, будто в душу, в изнеженно убитую, кровоточащую душу. Смотрит и мелко содрогается от страха. Минхо даже ничего сказать не успевает, как оргазм настигает одной оглушающей волной, смывая его прочь вместе с отчаянием, тревогой, сердцем, разумом и чертовой любовью (а любовью ли?). Оставляет после себя лишь мимолетное воодушевление и слегка щекотливую эйфорию. Возможно, в какой-то степени он счастлив, самую малость счастлив. Хёнджин послушно всё глотает и еще пару раз облизывает член, отстраняясь с громким причмокиванием. Встав с колен, он нависает над Минхо, что старается дыхание в порядок привести. Они сталкиваются взглядами, и Минхо ощущает, как тучи над ним съезжаются, как льётся дождь и громыхает гром, ибо все фантомные проблески счастья и удовольствия сменяются горечью и... отчаянием. Да сколько можно... Хван замечает столь резкую смену настроения и видит, как огненные глаза потухают и превращаются в две жалостливые дыры, потому и спрашивает так обеспокоенно: – Как ты себя чувствуешь? — Никогда больше в своей жизни не спрашивай это у меня, — Минхо уводит взгляд куда-то в сторону, закусывая нижнюю губу. — Почему? — Хёнджин поворачивает голову Минхо так, чтобы они пересеклись взглядами, и нежно гладит по щеке. Вдохнув полной грудью и до боли сжав руки в кулаки, Минхо твёрдо говорит: — Потому что для тебя это не более, чем формальность, — Боже, ему только что потребовалась вся существующая на планете сила воли, чтобы сказать это так прямо в лицо Хвану, при этом даже не задрожав телом и не бросившись в жалобный плач. В жалобный плач готов броситься сам Хёнджин, когда, вроде бы, слышит, как на тысячу миллионов осколков разбивается его хрупкое больное сердце. А потом, вроде бы, чувствует, как эти осколки пронзают его изнутри, вскрывают руки, ноги, живот вспарывают. Вроде бы, Хенджину больно это слышать. Но только вроде бы. — Неправда, — возмущённо говорит наклонившийся еще ближе к лицу Минхо Хёнджин. — Тогда докажи мне. Докажи, что я хоть что-то для тебя значу. Хёнджин целует так сломленно, что Минхо начинает казаться, что это всё сон или плод его больного воображения. Хёнджин одну руку ставит рядом с головой Минхо, а второй зарывается в волосы, слегка тянет их или поглаживает, а телом вжимается теснее, будто желая влиться, стать одним целым, соединиться и сомкнуться. И Минхо по началу пугается, а потом чувствует на своих щеках холодные капли слёз и пораженно распахивает глаза. Заметив чужое оцепенение, Хенджин отстраняется, не переставая гладить пушистые каштановые волосы, и поднимает стеклянный и полностью разбитый взгляд. Внутри горячей лавой растекается какое-то чувство, отдалённое напоминающее облегчение, жалость, уныние и сострадание. Оно представляется чем-то красивым и многоликим, глаза у него по всему телу, такие грустные и печальные, цвета мокрого асфальта. Оно еще липкое и приторное на языке, хочется рефлекторно откашляться и сплюнуть. Минхо думает, что это смирение. А Хёнджин не думает. Хенджин ведь снова бежит от истины, да? Снова не хочет признаваться, потому лишь по-детски затыкает ушки и бежит вперёд: от ответственности, страха, боли и счастья. Ты же слышишь меня, Хёнджин? Прекрати заниматься самообманом, глупый. Они снова целуются, также отчаянно, также умоляюще, но с каждым разом всё жарче и жарче. Минхо кусает Хвана за нижнюю губу, проходит по ней языком, и руки кладёт ему на плечи, заставляя того вновь навалиться всем телом. Хёнджин пропускает язык в свой рот, чувствуя, как задыхается от всего: от этих эмоций, ощущений, мыслей. От этого многоликого и многоглазого тоже задыхается. Минхо почти физически ощущает бессилие и беспомощность, которым преисполнен Хёнджин, а еще ощущает, как из него высыпаются по крупинке надежда и вера, радость и любовь. Этот поцелуй он чуть позже сравнит с поцелуем дементора: такой же удручающий и безжизненный. Хочется еще сказать, что бессмысленный, но он упорно гонит мысль эту от себя. А сейчас он наслаждается чужими слезами, окропившими его лицо и чужими губами, шепчущими какие-то извинения и признания. Он слышать этот бред не хочет, не хочет слышать его сейчас, он хотел бы услышать его потом еще раз. Чтобы также искренне и честно. Но «ещё» не будет. Его не существует. *** – Тебе хорошо? – спрашивает Хван, входя на половину. – Если ты заткнёшься и перестанешь медлить, станет еще лучше, – огрызается Минхо и раздраженно шипит сквозь сжатые зубы, когда чувствует внутри себя толчок. – Ты слишком жесток ко мне, – Хёнджин продолжает лепетать и грустно посмеиваться, пока его руки, холодные и сильные, оглаживают чужие ребра, грудь, ноги и так по кругу. – К-кто бы говорил, – из-за нового толчка прерывисто шепчет Минхо, руками сжимая простынь у головы. Опять какое-то месиво кругом творится, Минхо не поспевает за сумасшедшим темпом событий и амплитудой собственных эмоций. Иногда ему кажется, что он медленно сходит с ума: то его в жар бросало от поцелуя с сигаретой на балконе, то морозило от безвыходности и фрустрации, то все внутренности сжимались при виде слёз на лице Хвана, то теперь же всё горит от злости, равнодушия и удовольствия. Ну и что это такое? Хёнджин немного никнет, и глаза его теряют что-то в глубине. Нормальные люди бы назвали это надеждой, но Хван хочет обозвать это как-то по-другому, потому что надежды в нем ровно столько же, сколько нисколько, потому что он давно еще выучил, что нельзя ни на что надеяться, нельзя верить и любить, ибо всё несёт последствия, умопомрачительные и катастрофические. Последствия твоей любви уничтожат всё в тебе живое, Хван Хёнджин. Минхо изменения в чужом лице видит сразу же, и тоже ступает в море рефлексии, но если Хван там по самое горло, то он пришёл только ножки помочить. Собственные мысли перебиваются волнами удовольствия, что в какой-то момент мягко обволакивает тело, защищает и прячет ненадолго от этих ужасающих страданий. Холодные пальцы на холодных и сильных руках переплетаются с его, а холодные губы на холодном и усталом лице целуют кончики пальцев так трепетно и воздушно, что Минхо смущается до красных ушей и щёк. Хван усмехается грустно, Минхо сдерживает писк. Вторая рука Хенджина останавливается на правом бедре Минхо и гладит его от самой тазовой косточки до коленки и обратно и сжимает, ногтями чуть впиваясь. Все его движения плавные, нежные, осторожные, и это совсем не самую малость сбивает с толку. Минхо не привык, что с ним нежничают, проявляют любовь и нежность, из-за чего всё кажется будто выдуманным. Он бы не удивился, если бы всё сейчас происходящее оказалось лишь картинкой, что его разбитый и отчаявшийся мозг сам нарисовал. Потому что Хван Хёнджин не умеет вот так любить, он любит жёстко и бесцеремонно, одичало. Он больно дёргает за волосы, кусает за запястья и шею, говорит много грязностей и больно бьёт по заднице, груди, спине, лицу. Толкается резко и почти разрывающе, до слёз сжимает хрупкую тонкую шею и заставляет голос срывать от отчаяния. Сейчас всего этого нет, и это пугает. Сейчас есть сахарные прикосновения к бедрам, лёгкие поглаживания щеки, памятные поцелуи на пальцах и безболезненные толчки внутри, что заставляют выгибаться в спине мягкой дугой и тихонько постанывать. Минхо бы назвал действия Хёнджина влюблёнными. Но, как известно, Хёнджин – антоним влюблённости. Собственное возбуждение ноет и болит, Минхо продолжает постанывать, изворачиваться на кровати, стараясь сильнее насадиться, комкает постельное в руках и зовёт Хёнджина. Зачем, если он и так тут, наполняет его доверху и сразу всем: тёплой негой, эфемерной любовью, мертвым горем, обжигающей ненавистью... И собой. Своими холодными руками на бедрах и коленях, горячими поцелуями на шее, груди и плечах, ласковыми словами. Минхо хочет надеяться, что чуть позже весь беспорядок внутри него сам по себе разберётся, и всё станет как прежде. Но изливаясь себе на живот нетронутым, продолжая метаться и тяжело дышать, скулить и капать слезами, он почти видит, как клубок непонимания лишь сильнее затягивается, удушая его, не оставляя места ничему хорошему. Он отчаянно зовёт Хвана, тянется к нему руками, заставляет к себе наклониться и поцеловать, душу отдать заставляет. Хёнджин замирает внутри, чувствуя, как Минхо дрожит и сжимается на нём, целует, руками ближе к себе прижимает. Спустя пару мгновений он выходит, быстро доводит себя рукой и в момент оргазма, вроде бы, чувствует предательские слёзы на щеках. Но только вроде бы. Поднимая глаза на Минхо, Хван пропускает испуг, ведь его глаза опустели, да и всё в нём будто застыло. Нет там более ни обиды, ни жалости, ни блаженства. Ничего. Вытерев их обоих, он надевает штаны и одевает Минхо, пока тот просто пялит в потолок, не слыша и не замечая ничего. Больно, Хван Хёнджин? Грустно? Наслаждайся. Хван ложится рядом на бок, одну руку через чужой торс перекидывая, чтобы ближе прижаться, а вторую руку вплетает в волосы и начинает их перебирать. Минхо всё еще выглядит так, будто только что умер. Фактически, так оно и есть, но Хёнджин не хочет в это верить. Потому что ты, Хёнджин, никогда не хочешь верить в реальность, лишь хочешь закрыться в своей иллюзии и испить её до дна. Почему бы тебе не очнуться? – Не уходи этой ночью, пожалуйста, – шепчет Минхо, а в голосе звучит полное ничего, и в глазах ничего, и на губах тоже ничего, и Хенджину хочется спрятаться от страха, ведь никогда ранее он не видел ничего более безжизненного, однако он лишь зачарованно изучает его профиль и пытается впечатать в подушечки своих пальцев ощущение его мягких каштановых волос. Минхо поворачивается к Хвану, и единственная эмоция, которая проскакивает на его лице – сильная сонливость. Чуть поворочавшись, он ложится на бок, обнимая Хвана, а ногами впутывается в его ноги. Хёнджин хочет пообещать, что не уйдёт. Но, как известно, Хёнджин – антоним обещаниям. *** Сон как рукой снимает ровно в пять утра. Хёнджин с отчаянным вздохом по частям выползает из кровати, стараясь изо всех сил не потревожить сон Минхо, застёгивает впопыхах рубашку и давит новый всхлип, рвущийся из груди. Он же знает, что как только дверь захлопнется за ним, больше шанса вернуться не будет. Никогда. Он мечется в сомнениях, грызет изнутри себя противными терзаниями, ведь так хочется остаться, пообещать, что не уйдет, но так страшно и так непонятно. И вот мы снова здесь, Хван Хёнджин. Весь твой долгий и мучительный путь я преследую тебя и пытаюсь открыть тебе глаза, но ты, кажется, очень упорно меня игнорируешь. Что ж, воля твоя, Хван Хёнджин. Я надеюсь, моя компания была тебе мила, ведь больше тебя тревожить я не собираюсь. Будь счастлив. Если сможешь. Сдавшись, Хёнджин подходит к мирно спящему Минхо и запечатлевает мнимый поцелуй на чужих раскрытых губах и горько усмехается. Отстраняется, подходит к двери комнаты и шепчет, разглядывая темное дерево пред собой: – Ты - самое лучшее, что со мной случалось, хён. Жаль, что я не заслуживаю ничего хорошего. И закрывает дверь