Кошмар

Чарли вздрогнул, проснувшись, широко раскрыл глаза и со сбитым дыханием отшатнулся, сперва не признав напротив фигуру Марианы. Это была незнакомая кровать, незнакомое место — слишком просторное и пустое — разительно отличающееся от привычных ему узких коморок. Он не любил спать на открытой местности. Его место в тесноте, где ощущение давки от стен и потолка служили ему одеялом. Здесь всё было иначе. Слишком свободно и светло от неестественно яркого света луны за окном — ещё одна причуда этого проклятого острова, или разум Чарли снова играл с ним злую шутку. Его трясло. Он не мог понять этого сразу, чувствуя лишь стучащее в горле сердце и немеющие словно от холода пальцы рук, что сжали подол его ночной футболки и бинты под ней в жалком подобии объятья. Но холодно не должно было быть — Мариана грел кровать теплом своего тела лучше всякой печки. Во всех отношениях он был горячим парнем, но в этот раз даже лёжа на расстоянии вздоха от Марианы тепло не достигало Чарли. Сжав руки вокруг себя чуть сильнее и неосознанно подтянув колени к груди, Чарли зажмурился от поступивших слёз и болезненной пульсации в висках. Пелена кошмара, слишком детального и четкого, чтобы забыть, вновь встала перед закрытыми глазами, вынуждая Слайма открыть их и пялиться на мерно вздымающуюся под майкой спину мужа. Шальная мысль проскочила в его голове, недоумевая, почему Мариана дышит так медленно, когда его неровное загнанное дыхание вызывает у него желание выблевать собственное сердце. Он не может разогнуть пальцы или повернуться, только свернуться в позу эмбриона, сильнее прижав ноги к груди, и крошечным участком сознания признать тепло от соприкосновения своих коленей с задней стороной бёдер Марианы. Большего он не мог себе позволить, несмотря на громкие и настойчивые требования голосов в голове разбудить мужа и забраться в его объятья. Чарли хотел почувствовать руки Марианы вокруг себя, почувствовать знакомое давление, сжимающее его грудную клетку, пока в лёгких не останется места для очередного вдоха. Почувствовать давно забытый — откуда это вообще было ему знакомо? — жар, от которого внутренности закипали в его ненастоящей крови. Но вместо того, чтобы разбудить мужа, Слайм как мог сдвинулся на край не очень большой кровати, неловко смяв под себя простыни, и разорвал последний физический контакт, от потери которого слёзы навернулись на глаза с новой силой. Спина Марианы превратилась в дрожащее мутное пятно, смотреть на которое было ещё тяжелее, чем на остатки не желавшего покидать его кошмара, и Чарли вновь зажмурился. И хотя в этом кошмаре не было ничего, чего он бы не знал даже по одной лишь жизни на острове, эти вспышки огня и крики ненависти казались совершенно другими, слишком болезненными и пугающими. Подобно старым, заржавевшим от времени щипцам, они пробирались в самую его глубь и разрывали изнутри на мелкие кусочки вечно сочащийся гноем воспаленный нерв, который он считал своей душой. Была ли вообще у него душа? Чарли не знал, но предполагал, что даже если бы была, то она умерла вместе с Флиппой. Подступивший к горлу всхлип застал Чарли врасплох. Он резко замер, подавившись собственным дыханием, и с потянувшейся к лицу рукой вдруг осознал, что он плачет, пока на расстоянии вытянутой руки от него спал его муж. Игнорируя уже умоляющие его разбудить Мариану голоса, он одной рукой прикрыл рот, а другой потянулся к волосам, чтобы привычно отвлечь себя физической болью, но наткнулся на торчащие из висков рога, что с каждой неделей становились только больше. Резко он отдёрнул руку как от огня. Ладонь крепко сжалась в кулак, но Чарли почти не почувствовал, как от давления острых ногтей кожа лопнула и закровила. Это началось вскоре после его прибытия на остров. Он не замечал никаких изменений в себе, пока однажды Флиппа не пошутила про их сочетающиеся рожки и тут же не подтвердила свои слова, коснувшись двух небольших шишек на лбу отца. Чарли начало казаться, что остров проклял его. Конкретно его, ведь ни у кого больше за проведенные недели на острове не начали расти рога, но, что было ещё страннее, он продолжал забывать об этом. Казалось бы, сложно забыть о чём-то настолько заметном, но каждое напоминание о происходящих с ним изменениях становилось для него новостью. Готовясь к суду, он внезапно понял, что рога стали проглядываться через его чёлку, а вскоре, уже находясь в изгнании, он нашёл у себя ещё короткий, но стремительно вытягивающийся хвост. Теперь всякий раз, когда он пытался обнять себя руками или цеплялся за Мариану в моменты страсти, его неподдающиеся ножницам когти могли оставить кровоточащие царапины на коже. Мариана убеждал его, что это не было проблемой, словно изменения в муже нисколько не пугали его, и обещал достать ему ножницы из чего-нибудь покрепче простого железа, но, глядя на болезненные следы от собственных рук — он знал, что все остальные испытывают боль сильнее, чем он — ему больше всего хотелось снова оказаться в одиночестве на своём богом забытом островке. Когда он становился Геггом, мысли об этих изменениях покидали его разум. Ведь рога, когти и хвосты были естественны для драконов, а Гегг, кто бы что ни думал о нём, таковым и являлся. Он мог не пугаться своего отражения, не обматывать хвост вокруг пояса, пряча его под одеждой и скуля от боли сквозь зубы каждую ночь, когда давал отёкшей и онемевшей конечности свободу перед сном. Будучи Геггом, он стыдился других вещей, за которые его презирали и сторонились, но в этом не было ничего нового для него. Он не мог довести образ Гегга до совершенства, пряча следы своей нечеловеческой природы, как это было с Эль Бэкфлипо до прибытия на остров. И Чарли отчаянно хотел быть человеком в глазах остальных жителей острова. Он успешно имитировал все аспекты человеческой природы, на примере Гегга вновь убедившись, что иначе он вызовет у всех только больше неприязни, чем уже есть. Даже его муж, его Мариана, на которого он в тайне от себя возлагал надежды, посчитал Гегга уродливым. Гегг, в котором от настоящего Чарли было больше, чем в Эль Бэкфлипо, оставался нежеланным, и раньше Чарли удавалось скрывать эту сторону себя от остальных. Но у него росли рога. Они становились все длиннее с каждой неделей и сейчас были достаточно большими, чтобы их можно было обхватить рукой. Слайм чувствовал излишнее внимание на себе. Страх сковывал его всякий раз, стоило Вилбуру посмотреть чуть выше его глаз и задержать на свое внимание на загибающихся отростках, словно прикидывая, что ему лучше чувствовать по этому поводу. Стыд вставал комом поперёк горла, когда мягкие руки Марианы ложились на его поясницу и чувствовали слой эластичных бинтов под одеждой. Чарли врал ему, объясняя присутствие бинтов случайным уродливым ранением со времён изгнания, словно всё его тело не было покрыто ожогами и шрамами, и в красивых, практически чёрных глазах мужа Слайм не видел и капли веры — но всё равно Мариана кивал и говорил, что любит его любым, вызывая у Чарли кислую улыбку. Он ненавидел, как сильно хотел верить в это. Как сильно этот остров изменил его, физически и душевно. Как неудержимая, всепоглощающая любовь к кому-то другому находила себе место внутри него по соседству с разъедающей его ненавистью к собственному отражению. Этот остров давал ему то, чего он никак не мог заслуживать, и отбирал так же быстро, оставляя лишь чувство зияющей пустоты после себя. Чарли дважды потерял свою дочь и не мог вынести мысли потерять ещё и мужа, к которому, несмотря на все попытки держаться как можно дальше, он привязался слишком быстро — но их брак был построен на хрупком равновесии из любви к Флиппе и страстной неприязни друг к другу. Когда же Флиппы не стало, Чарли с ужасом ждал момента неминуемого разрыва. После похорон он не видел Мариану слишком долго, чтобы верить в счастливый конец. И, несмотря на то, что он каким-то чудом (дешёвыми манипуляциями и собственным телом, что, к его счастью, в тот момент было одето в сексуальный костюм) смог убедить мужа позволить ему остаться, он не верил что эта идиллия продлится долго. Он был готов вернуться на свою мусорку на заднем дворе Вилбура в любой момент, имея в качестве пожитков только разбитое сердце, а оттуда — обратно в неизвестность. Ведь было только вопросом времени, когда он окончательно надоест или навредит тем, кем дорожит. Ему следовало встать с кровати и спуститься на первый этаж, чтобы не разбудить Мариану своим плачем, но конечности не слушались его. Если бы не отсутствие боли, он бы решил, что снова превращается в Гегга. Чарли чувствовал себя застрявшим посередине, когда нет ни рук, ни ног, а лишь бесформенная масса, из которой должен появиться или Гегг, или Эль Бэкфлипо — или ещё неведомо что, что придёт ему на ум при тщетных попытках сбежать от самого себя. Но его тело было на месте, почти такое же, каким он помнил его до прибытия на остров. Почти такое же, каким он видел его в своих кошмарах, полных огня и ненависти. Чарли не мог подняться с кровати, но ему не впервой скрывать свои слёзы в темноте ночи. Деля одну каменную коробку с восьмью братьями и сестрами, невозможно не научиться этому. Только когда чьи-то руки подтянули его к середине кровати и перевернули на спину, он понял, что что-то не так. Мариана всё же проснулся — наконец-то, вздохнули голоса в голове с непонятным Чарли облегчением — и смотрел на него с глубоко поселившимся страхом в тёмных глазах, которые он с трудом мог разглядеть без очков. Видеть, как тревога поселяется в красивых чертах его мужа, напоминая об их встрече перед судом, было выше его сил. И Чарли вывернулся бы из его слабой хватки на своих плечах, привычно и трусливо сбежав. Он бы нашёл способ отвертеться от разговора, наговорил бы ещё лжи и бравады, пытаясь убедить не мужа, а себя, что Мариана ему не нужен — и, вероятно, преуспел бы в этом. Ведь помимо мискликов самообман был единственным, что у него получалось действительно хорошо. Но он этого не хотел. — …pasó? Slime! Charlie, cariño, por favor! — услышал он голос мужа. Похоже, что Мариана пытался дозваться его всё это время, но Чарли не мог ничего услышать. Чарли влажно вздохнул, коротко подавившись попавшими в горло слезами и соплями, и прикрыл горящие глаза дрожащей здоровой ладонью, якобы вытирая их от влаги, но на деле пытаясь заиметь причину не смотреть на Мариану, чтобы не увидеть разочарования на его лице. — Просто- просто кошмар. Просто очередной кошмар. Кошмар-кошмар-кошмар... И он даже не солгал. По привычке Чарли выдавил из себя смех, чтобы сбавить напряжение и притвориться, что с ним всё нормально, но вес сидящего на его коленях Марианы, который должен был вернуться на свою половину кровати и продолжить спать, не исчез. Вместо этого Чарли почувствовал осторожное прикосновение к своему запястью, которое без сопротивления с его стороны убрало руку с лица. Он не заметил, что задержал дыхание, пока тёплые ладони Марианы не легли ему на щёки, с болезненной нежностью стирая снова подступающие слёзы. Его высокий силуэт занимал всё пространство в поле зрения Чарли, а яркий свет за окном, холодным и мягким контуром очерчивающий Мариану, придавал ему по-настоящему неземной вид. — Ты самый прекрасный сонный паралич, который у меня только был, — с оттенком насмешливой грусти выдохнул Чарли, пытаясь подслеповато запечатлеть в своей памяти каждое пятнышко света на своём муже. Мариана, казалось, сиял перед его глазами, и на его фоне даже Маленький Иисус с его встроенной внутренней подсветкой выглядел бы невзрачно и тускло. Чарли не мог хотеть ничего больше, чем видеть Мариану таким каждый день. При луне и звёздах, на нём, как сейчас, но чтобы лицо его искажалось от удовольствия, а не тревоги — или при розоватом свете раннего утра, чтобы тени от длинных дрожащих во сне ресниц только подчёркивали умиротворённость обычно полного чувств и энергии Марианы. Под ярким полуденным солнцем, с тысячей крошечных бисеринок пота от тяжёлой работы, что блестели бы на его коже подобно драгоценным камням; или в трепещущем тёплом свете камина, смягчающем черты мексиканца до чего-то совершенно иного и незнакомого, но всё такого же любимого. Он не понимал как, но даже посреди нервного срыва он умудрялся ещё сильнее влюбляться в Мариану, что пугало страшнее любого кошмара. Увиденный им сон всё же покинул его сознание до следующего раза, заменив себя чем-то в разы хуже. Ведь сон всегда оставался всего лишь сном — пускай он и не был уверен в этом, — а волнение и страх на лице его мужа были явью, с которой Чарли не был готов столкнуться. — Чарли, — Мариана попробовал снова дозваться до мужа, и в этот раз Слайм услышал его: то ли из-за желания не думать слишком много о таящейся в чужих глазах любви за всеми слоями переживаний, то ли потому что Мариана наклонился к нему ещё ближе и оставил мягкий поцелуй где-то над бровью. Они снова встретились взглядами, словно молча переговариваясь, и Чарли, шмыгнув носом, слабо кивнул. Мариана с надеждой прошептал. — Пожалуйста… не бросай меня. И Чарли мог бы пошутить, что в таком состоянии он мало куда уйдёт, мог попросить Мариану не бросать его самого, но он понимал, что его муж на самом деле хотел сказать. Горло его сжалось от очередной вспышки вины и, как ни странно, благодарности. Мариана тоже не хотел его терять. Его разум был странной вещью, по понятиям многих даже сломанной, но иногда Чарли всё же мог осознавать это. Что он реагирует на что-то неправильно, чересчур, или наоборот недостаточно, ещё сильнее выделяясь на фоне других людей. Что он уходит слишком глубоко в свои кошмары и воспоминания, теряя связь с реальностью в отрицании, что слышит голоса, которые как будто даже желают ему добра — и это всё не было секретом для Марианы. Да для кого бы то ни было, кто был знаком с ним дольше пяти минут, но Мариана действительно знал его лучше всех. Не в совершенстве, но возможно однажды они могли бы приблизиться к этому. И, в который раз начав теряться в темноте, Чарли нашел свет. Он ласково шептал, омывая его своим сиянием и прогоняя все кошмары и тревоги прочь, держал в своих крепких руках, заземлял и наполнял собой каждую его частичку. Тугой болезненный узел в груди Слайма постепенно распутывался, и, пускай это займёт ещё много времени, Мариана выглядел решительно настроенным. Готовым быть рядом и любить. Кажется, что впервые с окончания судебного заседания Чарли смог хотя бы на секунду почувствовать тёплое и успокаивающее присутствие надежды. С накатывающим облегчением Чарли положил свою ладонь поверх руки Марианы, который продолжал поглаживать его по щеке, слегка повернул голову и оставил лёгкий поцелуй на запястье — а затем ещё один в центре ладони, в основании пальцев и на кончиках, и с обратной стороны на костяшках. Тычась носом в руку мужа он чувствовал запах дерева, которым Мариана отделывал фасад дома этим днём, увлажняющего крема с алоэ и привязавшийся с ужина тонкий аромат тостов. С этим смешался запах его крови, успевшей запечься в тонких ранках от когтей. Чарли вздохнул, осторожно очерчивая большим пальцем царапины и ссадины от заноз, чтобы не навредить своими когтями ещё больше, и потянул Мариану на себя, позволяя лечь на него сверху. Они сложились как паззл, переплетаясь в одно неразделимое целое, и в этот раз в них не кипели желание и похоть, как бывало все разы до этого. Непривычная для Чарли нежность этого момента невесомо легла ему на грудь подобно Мариане, согревая до самых костей и наполняя странными, незнакомыми эмоциями, вынудив его спрятать лицо в чужом плече. Внезапно он растерял все свои слова. Ему хотелось сказать так много, предчувствие грядущего взрыва от неспособности выпустить накапливающиеся в груди чувства поселилось в его сердце. — Прости, что разбудил тебя, — выдавил приглушённый объятием Чарли. Это было слишком далеко от того, что он пытался донести, и от всех вложенных в его голос подтекстов и дополнительных смыслов звучал совсем глупо, но Мариана только беззлобно хмыкнул и прижался губами к его виску. — Тебе не привыкать лишать меня сна, mi amor. Слайм, сам того не замечая, улыбнулся и благодарно потёрся носом о его шею. — Я бы всё же предпочёл, чтобы ты не спал по более приятным причинам. — Ahora tenemos todo el tiempo del mundo, — отозвался Мариана, и Чарли показалось, что его сердце вот-вот лопнет как мыльный пузырь. Сморгнув резко подступившую к глазам влагу, он крепче сжал мужа в своих руках, боясь, что понял неправильно, что если он отпустит его хоть на секунду, его видение рассеется. — А сейчас мы можем спать? Чарли задумался только на мгновение, прежде чем кивнул. Он сомневался, что этой ночью снова увидит кошмары, особенно если Мариана продолжит держать его во сне. И, словно слыша, о чём думал его муж, мексиканец аккуратно перевернулся на бок, чтобы они могли устроиться поудобнее. Длинные руки обхватили его поперёк груди, прижав спиной к горячему телу, и нос Марианы зарылся в отросшие за прошедшие недели волосы на его затылке. Это давление не совсем походило на привычную для Чарли тесноту его узких коморок или сон с братьями и сестрами, но оказалось идеальной заменой, о которой он не мог и подумать раньше. С Марианой он начинал понимать, почему люди так любят физические контакты. — Мы можем поговорить утром, — вдруг пробормотал Мариана, и его голос звучал ещё мягче из-за сонливости, — если захочешь. — Sí, quiero, — ответил осторожно Слайм, глядя как поблёскивает в лунном свете кольцо на руке Марианы. Его муж довольно вздохнул и затих, быстро погрузившись обратно в прерванный сон, а Чарли перевёл взгляд на деревянную стенку перед собой и прислушался. Теперь его дыхание совпадало с дыханием Марианы, сердца бились почти что в унисон, а голоса в голове затихли, словно им тоже нужно было спать. И даже желание выговориться отошло на задний план, пропуская вперёд необходимость выспаться, которой Слайм не собирался больше сопротивляться. Он не спал очень и очень давно. — Buenas noches, mi amor, — тихо сказал он напоследок и закрыл глаза, больше не видя ни вспышек огня его родного дома, ни печали с тревогой на лице любимого им человека. Чарли был уверен, что ночь действительно будет спокойной.