RAW

Нормализация

      Следователи терзали её многочисленными вопросами, не давая зарасти шрамам на психике (даже более глубоким и уродливым, чем на щеках). «Как всё случилось?», «Помните ли вы что-то до похищения?», «Сколько ударов ножом вы нанесли и в каких местах, покажите на манекене». А с другой стороны журналисты лезли в эти раскуроченные раны грязными пальцами: «Как вы думаете, почему Пила выбрал именно вас? За какие грехи? Можно поподробнее?», «А ту страшную куклу видели?» и «Что вы чувствовали в ловушке? Каково это, когда жизнь пролетает перед глазами? Короткий комментарий!».       И так по нескольку раз; словно стервятники, клюющие свежее мясо.       Аманда ненавидит это. Эти вопросы режут её без ножа. Кадры воспоминаний на всю оставшуюся, судя по всему, недолгую жизнь выжглись на сетчатке и ослепительно вспыхивают всякий раз, когда она смыкает глаза. Воспоминания, вытатуированные на мозге раскаленным клеймом. Пытка в подвале как будто не заканчивалась.       По-настоящему любопытный вопрос задал ей только один человек. Не потому, что на него было интересно или приятно отвечать, но потому, что он вызвал у неё что-то ещё кроме глубокого раздражения и боли. — Ну, тебе хотя бы было весело? — спрашивает Джон, машинально почесывая отверткой за ухом. Фрагмент металлического скелета очередного инструмента пыток вязко поблескивает на столе в свете настольной лампы.       Аманда часто моргает. Она даже не понимает сути вопроса с первого раза. — Я спрашиваю, было ли тебе весело в ловушке? — А тебе самому было бы, как думаешь?       Ещё чуть-чуть и её взглядом исподлобья можно будет поджечь что-нибудь, например ворох бумаг на столе, или его непослушные волосы или хотя бы поднять глаза выше и разбить окна на потолке, и осыпать серо-зеленый павильон конфетти из битого стекла…       Его губы медленно искривляются в улыбке. Получается как-то кисло и глумливо: — Конечно. Почему, по-твоему, я добровольно лежал на холодном полу в «ванной комнате» несколько часов? Я потому и спросил, чтобы сверить ощущения.       Аманда готова дать руку на отсечение, — хоть сейчас и здесь, прямо на его рабочем столе, забрызгав кровью миллиметровку, — что выползать из разбитой машины, нашпигованным осколками и кусками арматуры, харкая внутренностями на раскалённый асфальт, Джону не было весело, но… Это, пожалуй, и вправду другое.       Когда он вошёл в комнату, — ещё тогда, в день когда Аманда Янг умерла и переродилась, — он обронил такую фразу: «Вкладывая Билли в уста инструкцию, я забыл главный совет — задержать дыхание. Но, я вижу, ты успешно справилась и без этого».       А ещё он как-то говорил, что лично проверил разрыватель челюсти перед тем как «поиграть» с Амандой, но она почему-то ему не верит. У него должно быть распорото лицо — ну или хотя бы остаться побледневшие шрамы в уголках губ.       Он никогда не испытывал эти штуки на себе. При ней точно. Только на манекенах. Он слишком ценит жизнь… Точнее, слишком боится смерти.       С другой стороны, может, он просто в точности знает как снять эту дрянь так, чтобы не осталось следов? —… Это нихера не честно. — Что «не честно». — Тебе весело, потому что ты знаешь, как из них выйти. Это как… Я не знаю… Дохрена шарить в математике со спрятанным решебником под партой.       Она не выносит его рентгеновского взгляда, а он как раз смотрит пристально. Она жалеет и не жалеет, что сказала это. Аманда вжимает голову в плечи и инстинктивно отстраняется, ожидая чего угодно, но она не может не провоцировать его.       Провокации это то немногое, что Аманда смогла забрать с собой из «прошлой» жизни. — Ну, допустим, ты подловила меня. Но вообще-то нет.       Его тихий голос обманчив, как тёмные воды. Чуть хрипловатый, мягкий и одновременно загробный. Идеально подходит, чтобы записывать на диктофон угрозы и чтобы работать в сексе по телефону. Что-то вроде «я медленно и эротично снимаю с тебя кожу и, облизнув два пальца, вставляю их в безобразную дырищу у тебя во лбу». — Ты упускаешь из виду кое-что важное. Скорость, реакцию, физическую силу, в конце концов. В моём нынешнем положении это может быть сложнее, чем ты думаешь. — Но ты ведь уже это делал. Ты же сам говорил мне, что… — Это было полгода назад. С того момента у меня возникли проблемы с координацией движения, а уж про память я вообще молчу… Знаешь, я сейчас на той стадии, когда с каждым днём мне становится только хуже. Просто дружеское напоминание, на случай, если ты забыла. По каким-то причинам.       Тут есть что-то странное, какое-то логическое противоречие, но слова «забыла» и «причинам» произнесены с таким нажимом, что это отбивает у Аманды всякое желание стоять на своём дальше.       Спорить с Джоном это как торговаться со смертью — тупо и бесполезно.       Он продолжает мысль: — Окажись я на твоем месте, — технически, он уже оказывался там, дважды, — то, увидев Билли, был бы счастлив до визга. Не только потому, что остался жив, хотя это, само собой, тоже, но и потому что я выиграл. Я переиграл обстоятельства своей смерти, как сделал это уже однажды… Хотя тогда это произошло против воли. Совершенно случайно, что полностью уничтожило мою радость от победы. Есть лишь одна жизнь, чтобы её жить, и лишь одна смерть, чтобы умереть…       Он замирает с чуть приоткрытым ртом, пытаясь поймать ускользнувшую от него мысль за хвост. Его голова — змеиная яма, мысли в которой извиваются и не даются в руки, путаются и перескакивают одна на другую, пронзая болью опухший мозг. — Ну так вот, к чему я это — встретить Билли это как увидеть Ангела, несущего благую весть… Или салютик, когда разложил пасьянс на компьютере, кому как больше нравится.       Сравнение с салютиком настолько абсурдное и неожиданное из уст Джона, что Аманда не может сдержать саркастичной улыбки. Этот разговор становится тяжело воспринимать всерьез. Она не понимает даже его тона — не то, что смысла того, к чему он клонит. — Встретить Билли — это, скорее, как контрольный выстрел в голову. Типа, если тебя не убила ловушка, то точно добьет мелкий. Сердечным приступом. — Как грубо. Не говори так, ему неприятно это слышать.       Она знает, что это грубо, но также знает и то, что ему в глубине души такое заходит. Не заходило бы — не позволял.       Малыш Билли, следящий за ними с последней полки стеллажа, выглядит так, будто вот-вот из его выпученного, пластмассового глаза-шарика для пинг-понга потечет одинокая слеза. Или нет. По размалеванной роже этого маленького гоблина ничего нельзя понять. Сам Джон охарактеризовал его как «извращенного, гиперактивного садиста пяти лет от роду» и это довольно забавно, если не вдумываться во всё остальное, что связанно с этой куклой. — И потом. Твое сердце ведь не остановилось, верно?       Джон мягко обхватывает еë подбородок, надавливает большим пальцем на нижнюю губу. На подушечке остаётся липкий, чёрный и блестящий, словно гуталин, помадный след.       Ложь, наглая ложь. Её сердце чуть не разорвалось тогда вместе с её черепом и точно пропустило пару ударов прямо сейчас.       Впрочем, такой язык Аманда понимает. Вспышки гнева, внезапно сменяющиеся милостью и обратно; эмоциональные качели — ей это знакомо всю еë жизнь, начиная с тринадцати лет. У них намного больше общего, чем кажется на первый взгляд.       … Он полулежит на рабочем столе, прижимая еë к себе за талию, а она обвивает тощую шею руками, устроившись между его ног. Так много одежды и они до сих пор не целуются — это большое упущение. — Ну, хорошо. Давай усложним мне задачу. У тебя был только один мешок кишок, который нужно было вскрыть. Так вот, мне можно дать троих, не говоря, в ком именно зашит ключ. Время оставить то же. Идëт? — Раз мы повышаем ставки, то тогда я отняла бы у тебя скальпель. Чтобы тебе было ещё сложнее. — Молодец. Ты только что убила меня и запорола игру. Как я по-твоему должен искать ключ? — Зубами.       Аманда щелкает челюстью в сантиметре от кончика его носа. Ам! Он тихо смеётся с долей умиления. — Даже если так, то на мне «капкан», забыла? — Ох, прошу прощения, — от нарочитой невинности до вкрадчивого шёпота полоборота, это он её испортил, — тогда ногтями разрывай.       Её длинные, накрашенные чёрным «когти» скользят вверх по его руке, прямо по воспаленной, темно-лиловой после многочисленных капельниц вене. Вот уж кто действительно может разорвать плоть голыми руками, так это сама Аманда. В прямом и переносном смысле. — Ух ты. Я недооценил тебя.       Он мягко, почти невесомо гладит её по скуле. Не совсем понятно, какую именно интонацию он в это вложил.       Но вообще-то так и есть.       Он недооценивает её, снова и снова. Аманда Янг — его лучшее творение, Галатея из колючей проволоки, стекла и щёлочи; живое доказательство жизнеспособности его философии на перекрестье баптизма с Ницше, верная последовательница, внимательная, исполнительная ученица…       Она высовывает пропирсованный язык и хитро щурится. Медленно облизывает клыки, чуть желтоватые от курения, острые, как у маленькой вампирши. Крамер залипает с косящими, полуприкрытыми глазами, возвышаясь над ней, словно башня. Из уголка его приоткрытого рта ненавязчиво стекает крупная капля слюны. Аманда благодарно ловит её кончиком языка.       Оу. Ну, да. Поэтому тоже.       Она целуется жадно, отчаянно; так, будто пытается съесть его лицо. Он не сопротивляется, покорно раскрывает рот, постанывает слабо, приглушенно, прикрыв здоровенные воспаленно-розовые глазища. Ласковый потрошитель. Синие глаза — как стекломой. Их языки влажно соприкасаются; мерзковатый привкус крови и железа никуда не пропадает, правда, ощущается чуть слабее, чем тогда. Аманда облизывает зубья только что разорвавшего чей-то череп «обратного капкана»; в полости кисло и едко как от батарейки.       Аманда лезет ему руками под водолазку и вкрадчиво хихикает, как под кайфом. Она так давно не целовалась трезвой — он зато выглядит пьяным или обдолбанным, хотя последние года четыре не может употреблять ничего тяжелее кефира. — Давай честно: ты не рассматриваешь даже гипотетической возможности оказаться на моём месте, правда?       Поцелуй разрывается. Исчезающе тонкая, блядская ниточка слюны тянется от языка к языку. Он смотрит на неё сейчас так, как смотрится в любую отражающую поверхность, от зеркала до лезвия ножа, от хромированной детали до лакированной поверхности изрезанного стола. Должно быть, увидел свои очертания во влажном блеске ее радужки. — А мне уже это не нужно.

Романтизация

      Лежать на постели в уличной одежде и ботинках негигиенично, но кому какое дело. Грязные простыни в крупных комках грязи, смятые листы и розовые подушки оттенка свежих кишок. Шнур капельницы обвивает его костлявую руку, словно змея — единственный клык впивается в морщинистую кожу сгиба на локте, оставляя пульсирующий нарост на коже; туго циркулирует медленный яд, из-за которого кровь постепенно закипает и сворачивается. С каждой новой инъекцией организм медленно плавится клеточка за клеточкой.       Он обнимает ее за голый впалый живот со спины, лезет под топик — его руки на ощупь мерзкие, как холодный воск. Единственный источник света — крошечный экранчик красненькой мотороллы в пальцах Аманды. В его блеклом мерцании их лица синие и бледные, как у призраков — она передознулась, он не выкарабкался.       Малыш Билли удобно устроился у ног Аманды, безвольно развалившись с поникшей кудлатой головой. Он появляется в совершенно случайных местах: на стеллажах, на рабочем столе, сидя на двери, а однажды он сидел в холодильнике. Аманда уверена на все сто, что это Джон перекладывает его с места на место, но никогда не заставала его за этим.       Иногда ей кажется, что Билли — живой, а иногда ей (не) кажется, что без Билли Джон вел бы себя чуть менее ебануто. … Когда-нибудь Аманда свернет этому вездесущему шарнирному гаденышу шею или выколет глаза. Она знает, что от этого наверняка станет только хуже, но она хотя бы попытается. Ей нечего терять. — А так я не вижу ничего кроме грязи, и-и-и… Нет, бывают предельно редкие исключения, но вообще это стабильная динамика, — что просветы все меньше и все более блёклые… А каждый новый «момент», во-первых, намного дольше, а, во-вторых… Мне даже не больно. Почти. Потому что удивление от того, что может быть настолько хуже… перекрывает почти всю боль.       Аманда понимающе закрывает глаза. Из-за этого она в своё время впервые попробовала рогипнол. Иногда тебе плохо настолько, что ты хочешь забыть это все, стереть свою личность, засунуть свою голову в стиральную машину, чтобы она крутилась там в розовой от крови и мыльной пены воде, типа брбрлблрблбдлб…       Джон, правда, предпочел, чтобы в ней крутились чужие головы. Не метафорически, — так хотя бы эти бедолаги прочувствуют то, что он испытывает постоянно. — Каждый раз когда это происходит, я ощущаю удивительный подъем — настолько сильный, что у меня трясутся руки и тяжело сидеть на месте. — Эйфорию? — Нет-нет, хотя… Что-то близкое, с той только разницей, что она отупляет. В эйфории невозможно отделить важное от неважного, а я не теряю трезвость мышления. Это, скорее, просветление. Озарение. В такие моменты мне как раз приходят сценарии для игр. — Типа как сейчас? — Нет.       Он закрывает глаза, опухшие и красные. Небольшая пауза. Открывает один. — Это такая… Кристальная ясность происходящего. Мучительная ясность. Каждую секунду ты ощущаешь почти физически. Это происходит здесь и сейчас. Прошлое не имеет значения, будущее не имеет значения, смысл есть только в конкретную секунду. Это трудно объяснить. — Нет-нет, я понимаю. Я ощущаю это лучше, чем кто-либо вообще, поверь мне. — Ну, конечно, ты понимаешь. Моя маленькая аптечная ковбойша.       Аманда крупно вздрагивает. Её накрывает липкой волной озноб, к горлу подступает ком, но она не понимает почему. — Я давно завязала, и ты это прекрасно знаешь.       В её полушепоте звучит явный вызов. Джон ухмыляется, криво и очень желчно. — Ну ещё бы ты не завязала, после такого-то. Если бы тебя даже это не остановило, то ты была бы по праву необучаемой, а я не желаю тратить свое драгоценное время на необучаемых.       Джон немного привирает — «необучаемых» он загоняет в ловушки, из которых нет выхода, только его иллюзия. Не верите — сходите в «ванную» в подвале и спросите Адама.       Аманде безумно хочется его ударить, а потом ударить себя и удариться в слёзы, но пока она захлопывает крышку телефона. Чертов телепат издевательски смеется, невесомо целуя её в шею. — Ладно-ладно, не обижайся. Это я так, любя. Но, ты же сама знаешь — сначала ты работаешь на репутацию, а потом… — Я уже не та «конченая сука» и…        яркие и безобразные воспоминания: грязные, прокуренные ночные клубы, дождь из разноцветных колес, пьяный смех, секс со случайными людьми, вспышки света в душной темноте и если бы чудовищная, пронзающая мозг словно шило, боль была музыкой, то звучала бы она так       Он не дает ей договорить — кусает за плечо и тут же зализывает, как собака. Аманда вскрикивает, но больше от неожиданности, чем от неудовольствия. — Конечно-конечно, ты не та. Та Аманда Янг мертва.       «Перерожденная Аманда Янг намного лучше уже хотя бы потому, что перешла из количества в качество» — не говорит Джон. Он ласково шепчет иное: — С той Амандой происходили ужасные вещи: её избивал отец, и даже сломал ей ребро, её насиловали, её предавали, до неё домогались. Она продавала свое тело за жалкие гроши ради дозы, резала себя, постоянно лгала, воровала, тратила свою драгоценную молодость в тюрьме и диспансерах… Делала так много ужасных, непростительных вещей.       Каждое слово разрывает раны на сердце Аманды ржавым гвоздем, но каждое прикосновение возбуждаеn. Холодные, длинные пальцы бесцеремонно лапают её прерывисто вздымающуюся грудь. — Омерзительная. Жалкая. Безвольная. Слабая.       Его член упирается ей в бедро, но Аманду это как раз не смущает — у него встает, когда кому-то больно. Она знает это уже хотя бы потому что уже много раз помогала ему проводить игры. Крамер может сколько угодно морализаторствовать и оправдываться, но его огромные стеклянные глазища начинают светиться жизнью, когда он предвкушает, что прольется чья-то кровь.       Интересно, а как к этому относилась Джилл? — Просто ничтожество.       Руки скользят дальше, вниз по голому животу. Он вздыхает, сладко жмурится. — Та Аманда мертва… «… И это я её убил», — снова не говорит он. —… И я так горжусь той, кем является Аманда, сменившая её. Перерожденная. Обожаю её — то есть тебя. Разве ты не удивительна, Аманда Янг?       Аманда поворачивается к нему лицом, обнимает ногой его бедро, прижавшись всем телом. — Ты вся дрожишь и бледная как будто, я не знаю… Кто-то выкачал из тебя всю кровь, — невинным тоном замечает Джон, — ты замерзла?       Аманда игнорирует. — Знаешь что? — Нет, не знаю.       Она наклоняется к его уху и обжигающе шепчет, касаясь губами раковины: — Я тебя трахну. Заезжу до смерти. Ты будешь умолять меня дать тебе прийти в себя, а я не сделаю этого, потому что ты такой сладкий, что я бы намазала тебя на хлеб и сожрала.       Джон как-то говорил, кстати, что когда он умрёт, то они с Хоффманом и Ларри могут делать с его телом абсолютно что угодно. Например, разобрать его «на запчасти» и вшить в себя по кусочку, чтобы навсегда быть /c/ частью Конструктора или, скажем, сварить его прах в молоке и позавтракать им, вместо хлопьев. Какая разница — мертвому-то всё равно. — Мило. Но ты слишком много болтаешь.              Аманда облизывается, медленно и хищно. Ни стыда, ни совести, ни тормозов.        — Совсем-совсем как ты. Ученица, достойная учителя, правда же?       Кто-то заходится оглушительным истерическим хохотом. Джон явно пугается сильнее, потому что он вздрагивает и хрипло чертыхается. Аманде всё равно — она ещё не отошла от этих «американских горок».       Билли. Чертова кукла. Они оба совсем о нём забыли. Он ударился головой об пол, что, видимо, запустило механизм. Джон медленно, с нескрываемым раздражением хватается за голову: — Заткнись, Уильям.       Так Аманда узнала, что полное имя мелкого засранца — Уильям Джонатан Крамер. И это всё равно ни на что не влияет.

Сексуализация

      Зеленоватый свет люминесцентной лампы с коварной грацией злодея блестит на лезвии. Аманда играет ножом-бабочкой — его надо немного улучшить, чтобы удобно помещался в рукаве плаща. Точь-в-точь такой же, как спрятанный в куртке у Джона. Ну просто папочкина дочка, копия во всем.       Срезанные пуговицы падают на потрескавшийся кафель градом перламутровых капель. Рубашка соскальзывает с правого плеча, ах, нет, это левое, точно-точно — на правом у него расплывшийся безобразный партак с черепом.       Джон смотрит снизу вверх затуманенным взглядом, с едва приоткрытым ртом, тяжело дыша. Его руки сцеплены за спиной грязной, грубой бечевкой, костлявые голени бесстыдно разведенных ног привязаны к ножкам стула. Там, где была веревка останутся мерзкие, розоватые полосы. Он ерзает закрывая то один глаз, то другой, в безуспешной попытке найти удобное положение. Аманда хмыкает — это даже трогательно. — У меня затекла спина. И шея, — бесцветности его тона позавидует голосовой аппарат Стивена Хокинга. — А что случилось? — она вкрадчиво берет его за подбородок, давит ногтем большого пальца на оттопыренную нижнюю губу. Неправильный прикус делает его лицо вечно надменным, будто с трудом скрывающим отвращение, — Разве боль — это не та недостающая деталь, что помогает собрать пазл жизни во всем её многообразии? — Можешь… выебываться, — он сплевывает это слово сквозь зубы, презрительно, будто кровь или сперму, — сколько тебе вздумается, но я долго в таком положении не протяну. — Ого. Какие мы слова, оказывается, знаем, — Аманда ахает наигранно сладким голоском, прикладывая ладони к губам, — а с виду весь такой из себя неофилософ!       Он еще отыграется за это, она ещё получит за это по первое число, но не сейчас, когда от возбуждения мысли путаются в змеиный клубок и сердце грохочет в висках, как взбесившийся отбойный молоток.       Её пальцы резко смыкаются на его вихрастом затылке — она насильно запрокидывает его голову: — Будешь ныть дальше, и я отрежу твой гнилой язык, понял?       Аманда проводит ножом по линии челюсти Джона. Ей не нужно надавливать сильно, чтобы показать, что она не шутит — лезвие и так достаточно острое. Ну, естественно, она ведь точила его для себя. — Ты… Ты не посмеешь. — Уверен?       Он сглатывает, нервно облизывается. — Абсолютно. Да, однажды ты… Ты доказала, что способна на убийство, но невелико достижение, ведь каждый человек на это на самом деле спосо… Ай!       Лезвие медленно спускается к шее, к подрагивающему кадыку. Самообладания Джона хватает, чтобы контролировать голос и держать равнодушное выражение, но румянец, бегающие глазки и тяжелое дыхание выдают его с головой.       И подрагивающий стояк, разумеется.       Капли крови, темные и крупные, словно спелые вишни, стекают по жилистой шее Джона. Его острые плечи с выцветшими мелкими веснушками, больше похожими на сыпь, подрагивают от желания, нетерпения и… Аманде хочется думать, что от страха.       Здравствуй, дорогой Джон, я хочу сыграть с тобой в маленькую игру.       Аманда запросто может прямо сейчас запрокинуть его голову и вскрыть глотку, но… Она медленно спускается чуть ниже — к ребрам и животу; Аманда испытывает почти непреодолимое желание зарезать его здесь и оставить истекать кровью, стонущего и задыхающегося, вонзая лезвие ровно туда, куда она беспорядочно наносила удары в поисках ключа в желудке ещё живого человека. Нет ничего сексуальнее, чем вонзить нож в мягкое мясо, не встретив никакого сопротивления; растаранить сухожилие, тыкая в рану снова и снова, к кости, наслаждаясь тем, как хлюпает кровь и как воет от боли жертва…       Джон шумно выдыхает и продолжает с того места, где остановился: — Т-так вот, каждый способен на убийство. Но именно ты ничего мне не сделаешь. У тебя просто… Просто рука на меня не поднимется. И ты это знаешь… И я… Это знаю.       Острие скользит по мертвецки-бледной коже, оставляя неглубокие царапины — от соска до солнечного сплетения. — Сильнее.       Он вкрадчиво приказывает. Она покорно исполняет.       Кровь ползет вниз по животу уродливым чернеющим слизняком. Аманда слизывает её единым широким движением, задерживается на сосках, крупных и круглых, будто капли ртути. С губ Джона срывается слабый, хрипловатый стон; он часто постанывает, как правило от боли, реже усталости, но стон удовольствия ни с чем не перепутаешь.       Аманда прижимается к нему так близко, что может слышать его обезумевший пульс. Запускает ладонь между его ног, обхватив головку. Её руки с красивым маникюром проводят несколько раз по стволу, отодвигая крайнюю плоть и возвращая её назад — пальцы тут же становятся влажными и скользкими. Второй рукой она обвивает его поясницу — кончик лезвия впивается в бедро в опасной близости от… — Черт, у тебя даже здесь веснушки, — она хихикает и наклоняет голову, как дурашливая школьница, — Хочу к тебе на коленки.       Он пытается ответить, но получается неразборчивое, жалобное мычание. Его голос дрожит так, будто через его тело пропускают разряд тока, но он не думает о самоконтроле. Он вообще ни о чем сейчас не думает, податливо толкаясь бедрами в её ладонь. Джону очень идёт сексуальное возбуждение — сейчас он выглядит даже более гриппозным и изможденным, чем всегда. — На к-коленки? Фу, ну и пошля… — Да как же ты заебал.       Аманда отпускает член — отвесить Джону звонкую пощечину.       Джон ей это ещё припомнит, но не сейчас. Сейчас всё просто прекрасно.       Она задирает кожаную юбку и оттягивает трусы в сторону — она возбуждена настолько, что смазка не нужна; Похабная, что одного взгляда на неё сейчас достаточно, чтобы заразиться любой венерической болезнью на выбор. Выбор ведь есть всегда, да?       бетонные стены, увитые переплетениями ржавых труб и узлами пыльных проводов, впитывают липкие стоны. Билли запутался в них и теперь понуро смотрит в пол, потому что Аманде до смерти надоело чувствовать, как кто-то неотрывно пялится ей в спину в пустой на первый взгляд комнате.       Она хрипло рычит, и нет, Аманда не дразнит, она всего лишь пытается побороть дрожь и насадиться на член, пока он шипит сквозь зубы. Джону сейчас по настоящему хорошо — он затих, тяжело и часто дышит носом, замерев с полуприкрытыми глазами и приоткрытым ртом, иногда издавая жалобный, гортанный скрип — эдакое залипание между привычной головной болью и непривычным, контрастно приятным ощущениям во всём теле       Джон вот-вот взорвется, — с маниакальным, механическим смехом вперемешку со стонами, — а потом обмякнет под ней безвольной куклой, обессиленный, с расслабленным лицом и телом, на несколько минут позабыв об опухоли (так, легкое головокружение и звон в ушах), но…       Не так быстро, сука.       Наращивая темп, Аманда приставляет лезвие к его горлу и елейно мурлыкает, обжигая дыханием шею под ухом: — … И только посмей кончить раньше меня.

Фетишизация

      Телевизор рябит. Переливающееся жидкой радугой масло стекает с экрана и прожигает железный пол.       На экране Ангел восседает в инвалидном кресле, словно на троне. Пульсирующий, неоновый нимб мигрени и капельница вместо копья. У Ангела белые волосы, бледная кожа и темные круги под опухшими красными глазами. Он одет в старомодный костюм, щегольские черно-белые туфли и красный галстук-бабочку, точь-в-точь как у деревянной пучеглазой мини-копии себя, покоящейся на его руках.       Невеста, худенькая и хрупкая, как ночной мираж, с очерченными углем томными глазами и в белом кружевном платье уложила голову на его острых коленях; смотрит вверх с нежностью и обожанием. Мириады «боготворю», от Арктики до Антарктиды. Любовь, подобная взрывной волне.       За спиной у Ангела монументальной и нерушимой скалой возвышается Большой Брат. Хмурые брови, суровый вид, белые блики на тяжелых, пластиковых доспехах, черных как обсидиан, и стальной блеск синих глаз. Служить и защищать. Подчиняться и подчинять.       Добрый Доктор целует Ангелу костлявую руку. С головы до пят в белой коже, с хищно поблескивающими хромом инструментами пыток на поясе; льняные волосы, ледяные глаза и фарфоровое лицо, скрытое белой марлей.       Крупный план на куклу. Создана по образу и подобию, только в разы гротескнее. Будто бы Творца нарисовал неродившийся малыш. — Так, давай повторим ещё раз. Ты должна уложить его в ванну в западной части комнаты. А второго в противоположном конце, у труб.       Пузырь жвачки, слегка измазанный помадой, лопается на губах Аманды с неприятным щелчком. Джон хмурится, звучит сейчас не то как строгий учитель, не то как гиперопекающий родитель: — Ты слушаешь меня? — Да, слушаю. В противоположном конце. У труб.       Он сканирует её с этим его невыносимым лицом — поджатые губы, лазерные огоньки сощуренных глаз. — Ладно, я в любом случае буду рядом и проконтролирую тебя.       Аманда закатывает глаза. Она ни разу еще не облажалась, но он постоянно ищет поводы её недооценивать. Это, несомненно, оскорбляет. Пока всего лишь подбешивает.       Особенно неприятно, когда Джон распекает её при нëм. — Так, теперь с тобой.       Джон поворачивается к Хоффману. Высокий, крепкий, широкоплечий и румяный, в белой обтягивающей майке, только что из-под палящего солнца, — лето в этом году аномально жаркое, — Хоффман пьет воду из бутылки со стершейся этикеткой, выражая невозмутимость и самоуверенность одной лишь манерой стоять.       Слишком живой для индустриального склепа, в котором Джон Крамер решил похоронить себя заживо. В антураж вписывается только чернильная колючая проволока, окольцевавшая левое плечо. Слишком теплокровный, слишком неуправляемый. Его не должно быть здесь, просто никак, но вот он.       Агрессивно инородный — он не просто знает это, но наслаждается этим.       Вакханалия на экране не кончается. Телевизор рвет кадрами:       Ангел возводит руки в белых перчатках над младенцем-марионеткой. Голос Его замедленный и изуродованный «дисторшном». Голос с того света. — Никогда ничего не бойтесь! Живите здесь и сейчас! Никогда ничего не бойтесь! Танцуйте, дети мои, ибо жизнь одна! И пусть цветут все цветы! Если лишь одна жить, чтобы жить её и лишь одна смерть, чтобы уме… РЕТЬ!       Последний слог сливается с ревом цепной пилы. Кадры сменяют друг друга, как на карусели — калейдоскоп кошмаров запускает свое бешеное вращение. Грязный звук, лязг лезвий, агрессивное техно.       Гран-Гиньоль мсье Конструктора открывает механический занавес.       Вместо Невесты у ног развалилась развратная девка. У девки крестики изоленты на сосках; под черной балаклавой растекся вульгарный макияж. Хищно облизывает пухлые губы, тянет когтистые, изящные пальчики к ширинке и смотрит в камеру со всепоглощающей похотью.       Двадцать пятым кадром — сгорающий заживо в печи человек, его сменяет женщина, отпиливающая руку циркулярной пилой — во всех кровавых подробностях, с порнографической страстью.       Педиковатый блондин с хитрой кошачьей рожей слизывает густую, черную кровь из распоротой иглой капельницей вены. Его запавшие белесые глаза без зрачков устремлены прямо в объектив, марлевая повязка спущена; подрагивающий рот искривлен в издевательской гримасе.       Обратный капкан разрывает челюсть. Брызги мяса и крови. Тиканье таймера. Кукольный смех слегка заглушает крики боли.       Кадр снизу и откуда-то из угла: квадратный здоровяк в обтягивающей майке с окровавленными руками медленно снимает маску свиньи. Крупный план на гробовое лицо. Волчий взгляд, белки, налитые кровью. Нога в туго зашнурованном тяжелом берце наступает на камеру. Паутина трещин разрастается с противным звуком лопнувшей барабанной перепонки.       Окровавленный разбитый циферблат, секундная стрелка бежит в обратную сторону.       Уродливый пучеглазый старик с лошадиной мордой и неправильным прикусом кокетливо машет рукой. На нем тугой корсет и ошейник с замком. Красные глаза, красные губы, красные соски, красные спирали на впалых щеках, кроваво-красный занавес за его спиной… Белая скатерть, кислотные блики на беспорядочно разбросанных ржавых строительных инструментах и стерильных скальпелях. Распластавшаяся черно-красной кляксой кукла с обожжённым лицом.       Старик манит к себе дрожащей латексной рукой. Вспышка. Его горло вспорото; из дыры в черепе стекает по скуле воспаленный мозг, но это нисколько старика не смущает. Он посылает в кадр нахальный воздушный поцелуй. — А еще у нас телевизор сломался, — лениво замечает Аманда. — Да, я знаю, — Крамер устало трет переносицу, — эта рябящая содомия меня уже просто… Просто довела до ручки. Ну, что ж, на этой игре обойдемся без него, пока я не соображу, что с ним. — Может быть я могу починить? — Исключено. Если уж я не смог, то у тебя и подавно не получится. — Почему ты в этом так уверен?       Хоффман бьет по пластмассовому корпусу кулаком с резкостью и элегантностью палача, обрушающего топор на шею приговоренного. Пузатый ящик вздрагивает и тут же смыкает воспаленное веко.       Его несколько утомили эти брачные игры двух злобных сучек. Он здесь не за этим. — Тоже метод, — после некоторой паузы с явным неодобрением произносит Джон.