Бесстыжий и бездарный

В маленькой комнате горит тусклая лампа. Свет ее холодный, он режет глаз и полумрак вокруг. За окном смеркалось, и затянутое облаками небо постепенно погружалось в темноту.  Пальцы рук и ног ныли от холода. Температура была низкой, на улицах стояла противная сырость. Батареи больше не делились теплом.  Собравшись в комок, человек лежал на краю разложенного дивана. Он жмурил глаза, сжимал ладони и мелко дрожал от холода, обиды, злости и ненависти.  На белоснежных клавишах стоявшего фортепиано виднелись ещё свежие капли крови. Бледные губы тоже были в этой вязкой жидкости, как и нос, и десна вместе с зубами. Нездорово худые руки утирали лицо и также пачкались в темно-бордовой крови. Впитавшие чёрную пустоту глаза застилала мутная плёнка. Слезы скатывались бесшумно, смешивались с жидкой краснотой. Кричать не хотелось, бороться тоже, лишь исчезнуть, умереть, забыться.  –Вы ведь всегда все доводите сами, всегда! А потом родителей выставляете виноватыми!–голос, что сейчас тушил тишину, вгрызался под кожу, не давал жить,–мы же все вам дали, абсолютно: есть крыша над головой, одежда, еда. Хотя запросто могли бы выставить на улицу и забыть.  Кровь пачкала белую простынь, губы поджимались, глотка пропускала через себя непрекращающийся поток. Полость рта пропиталась металлическим привкусом.  Да ты после такого ещё родителям должен будешь, скотина!–в ушах звенело от криков матери,–Ну-ка, пойди сюда! Юноша вздрогнул, резко вдыхая. Он лежал не в силах пошевельнуться, конечности ослабли и не слушались. –Осаму? Не слышишь меня что-ли?–дверь с силой толкнули,–ты что здесь лежишь, актёр бесстыжий? Вставай сейчас же, или я позову отца!  Каштановые кудри спадали на бледное лицо и пачкались в крови. Шатен зажмурился до звёздочек в глазах и сжал кулаки. Дыхание не восстанавливалось, сердце больно колотилось в груди.  –Ну все, ты доигрался. Дорогой, иди поговори с ним!  Послышались грузные шаги. Они всегда пугали Осаму.  –Ну и кто же у нас тут разлёгся?–массивная фигура отца заслонила тусклый свет настольной лампы,–болит что-то, может снова хочешь поспорить со мной?  Сопротивляться не было сил. Дазай закрыл глаза, принимая происходящее. Он думал о тёплом солнце, голубом небе и зеленой траве. Думал о нем, таком же ярком и теплом. Его рыжие локоны загорались в лучах заката, лазурные глаза ласково улыбались. Когда этот образ появлялся в сознании, всегда становилось чуточку легче.  Осаму представлял, как заботливые руки нежно гладят, крепко держат и дарят безопасность, пока грубые пальцы вплетались в его вьющиеся волосы и с силой тянули за них, волоча куда-то.  Сознание ускользало. Голову опалило болью, когда она с размаху соприкоснулась с дверным косяком. Из груди вырвался неконтролируемый стон от переполняющей все тело боли. Грубая ладонь хлестко прошлась по губам.  –Что ты тут стонешь? Ты заслужил и потому теперь будешь молчать,–Осаму сглатывает очередную порцию крови, слезы льются рекой.  Отец бросил сына на пол животом вниз. Затем присел на корточки рядом и снова резко дёрнул за волосы, поднимая чужую голову.  –Сейчас я выбью из тебя всю дурь, и ты никогда даже смотреть в сторону своих пидорасов не будешь,–мужчину будто накрыло бешенство,–посмотри, что удумал! Ему нравится мальчик, ха! Издеваться над родителями тебе нравится, а не мальчик!  Побои не продолжались долго, но сумели сильно повредить тело. Даже бинты полностью не могли скрыть оставшиеся следы.  Стояла глубокая ночь. Родители спали в своей комнате. Дазай лежал на кровати и глядел в телефон, не стирая кровяных разводов. Экран загорелся от уведомления и потревожил сухие раздражённые глаза.  «Сообщения; Чуя Накахара: Что случилось? Осаму Дазай: Ничего, все хорошо :) Чуя Накахара: Я тебе не верю. Осаму Дазай: Придётся поверить.» Шатен не мог нормально писать: его руки предательски дрожали и не попадали по нужным буквам.  Чуя всегда все чувствовал и, похоже, все понимал. Но Дазай никогда не желал, чтоб его собственное солнце видело, как с ним происходит что-то подобное. Как внешне и внутренне он превращается в мертвеца, глаза пустые-пустые, словно стекляшки, всюду тёмная кровь, которая уже казалось гнилой. Чуя не должен был видеть, насколько сломанный и неправильный человек ему достался.  –«Он уйдёт, непременно уйдёт, как только увидит тебя таким!»–кричал противный голос в голове.  «Сообщения; Чуя Накахара: Мы не сможем встретиться завтра? Осаму Дазай: Прости, не могу.» Дазай так ждал этой встречи, когда он, наконец, сможет исцелить своё раздроблённое сердце, но он не позволит увидеть эту больную сторону. Не хочет терять единственное, что ещё дарило тепло. Осаму держится, и будет держаться дальше. Удержит рыжее солнце подальше от дремучей тьмы.  *** –Ты опять занимаешься этой ерундой! Твои никчемные рассказики семью не прокормят!–кричала мать, пока юноша пытался пообедать,–почему у всех нормальные дети, а нам с тобой не повезло?  Дождь лил за окном, сквозь монотонный шум капель слышалось, как вдали поезд мчится по рельсам. На улице не холодно, по-приятному свежо.  Суп был пресными, казалось, даже как-то застревал в горле. Дазай старался не слушать собственную мать, погружаясь в воспоминания прошлой ночи.  Прикрывая веки, шатен переносился в уютную спальню. Чистые простыни холодили разгоряченное тело. Рыжие волосы Чуи приятно щекотали кожу, когда тот склонялся и оставлял влажный поцелуй или след. Накахара никогда не причинял боль и по-настоящему любил. А Дазай всегда любил в ответ. Также горячо и безвозвратно.   Шатен повернул голову к окну.  –Осаму! Что это?–мать распахнула глаза, уставившись на шею сына.  Осознание охладило разум. Бинты слегка съехали, и открылся маленький кусок чистой кожи. Именно там красовался налившийся кровью засос. Его то и заметила женщина.  Шатен резко развернул и склонил голову, скрывая след. Сердцебиение с трудом оставалось под контролем.  –Я повторюсь, что это?-мать угрожающе двинулась в сторону сидящего человека, с силой сжимая полотенце в руке.  Ноздри ее раздувались, глаза краснели от гнева. Она молчала, шумно вдыхая и выдыхая. Затишье перед бурей.  –Ты совсем страх потерял?–сорвавшись на крик, женщина, предварительно замахнувшись, ударила полотенцем сына,–опять твои пидорские выкрутасы?  –Нет, мам... нет!–дрожащим голосом повторял Дазай, закрываясь руками в жесте защиты,–клянусь! –Лгун! Мерзкий лгун! Да как ты смеешь мать родную обманывать?–вновь юношу дёргают за волосы,–все отцу расскажу!  На крики вскоре пришёл отец. Он дремал в комнате под звуки дождя, но проснулся от шума.  –Что у вас опять? –А ты глянь сюда,–мать вцепилась в марлевые лоскутки на шее и принялась стягивать, разрывая их,–снова за своё взялся! Видимо, в предыдущий раз до него не дошло!  Шея была обсыпана пятнышками засосов. Когда их ставил рыжеволосый юноша, Осаму совсем не возражал. Он испытывал удовольствие, пока зубы возлюбленного прикусывали его молочную кожу.  Мужчина, с яростью глядевший на представшую картину, желал скорее оставить других следов на бледном теле.   Избиения сегодня были особо тяжкими. Снова кровь, вязкая и темнеющая. Она стекала вниз, пачкала пол, руки, одежду–абсолютно все. Вместе с ней вытекала душа, а на ее месте поблёскивала звенящая пустота.  Дождь все продолжал лить. По дорогам текли ручьи, сверкали лужицы.  Осаму лежал в ванной, измазанной собственной кровью. У раковины стоял отец. Он отмывал руки от красных пятен. Мужчина не испытывал никакой вины, в глазах ни разу не проскальзывало сожаления. Лишь мысль о том, что такое воспитание довольно приемлемо.  Закрывая кран, человек вышел из ванной. Дазай остался один.  Он долго ещё лежал в проклятой ванной. Снова замёрз и никак не мог согреться. Ни одна слеза не скатилась по щеке–сил на это не было. Разум затуманился, погружаясь в полнейший бред. Память, реакция, рефлексы–все отключилось. И только где-то глубоко в груди сердце грелось от далекого воспоминания. Светлая пастель, светлое утро, светлый Чуя. Он светил всегда–и ярким днём, и глубокой ночью.  Ничего не понимая, шатен с трудом поднялся, взял рулон бинтов и обмотал своё тело. Новые раны не переставали кровоточить, проступая красной жидкостью на белом слое, но Дазай не обращал внимание.  В квартире пусто и тихо, родители куда-то ушли. Хватая свой телефон, юноша собирает последние силы и набирает сообщение: «Сообщения Осаму Дазай: Давай встретимся на нашем месте?»  Ждёт ответ, как последнюю надежду, и облегченно выдыхает, когда получает его.  «Сообщения: Чуя Накахара: Да, конечно.» Так все просто. Настоящая любовь–это так просто по сравнению со всем, что творится дома у Осаму.   Все эти вечные побои, недовольства, ненависть и неприязнь. Хотелось бежать и не оглядываться. Это убивало изнутри, заставляло беззвучно кричать.  –Я больше не хочу...–зашептали высохшие губы.  На трясущихся ногах шатен дошёл до письменного стола и сел за него. Достал ручку и кусок бумаги. Мысли путались, лист пачкался в попадающих на него каплях крови, а Дазай все писал и писал. Долго колеблясь, он в итоге забрал письмо с собой и вышел из комнаты. При себе почти ничего не было–только телефон и банковская карта, на которой почти не было денег.  Юноша не думал ни о чем, просто шёл к нужной аллее в парке. Сейчас дорожка и вся зелень мокрые. Дышится легко и непринуждённо. Там тот, кто позволяет вздохнуть полной грудью.  Шоколадные пряди липли к лицу от влаги ливня. Раны жутко болели от каждого движения, из них сочилась кровь. Одежда и бинты размокали под ливнем. Холодная вода смешивалась с горячими струями крови. Все тело тряслось и еле слушалось.  –«Только бы дойти, осталось совсем немного…»–думал Дазай.  Он так отчаянно пытался до парка, увидеть улыбку Чуи и самому улыбнуться от этого. Расстояние было почти преодолено, но и силы уже заканчивались.  Осаму сильно побледнел, ноги дрожали от холода и слабости. Мозг не мог больше справляться.  Избитое тело без сил свалилось на дорогу, и даже холодная земля принимала теплее, чем собственные родители. Трава щекотно касалась лица. Боль едва чувствовалась, она давно вошла в привычку. И только в глазах, перед тем как те закрылись, на мгновение блеснул свет.  –«Прости меня, мой Чуя, я так и не пришел к тебе,»–пронеслось в голове перед тем, как все полностью померкло.  *** Бездна вдруг внезапно закончилась. В помещении веяло уютом и теплом. Вкусно пахло чем-то родным. Мягкое одеяло заботливо укрывало безвольное тело. Веки были тяжелые, словно из свинца, и не разлипались без усилий. Каждая травма ныла и напоминала о себе, но тревоги почему-то не было.  Кровать, на которой лежал шатен, продавилась под чьим-то весом. Разгоряченные руки аккуратно вплелись в волосы и принялись нежно поглаживать. Затем влажные губы мягко коснулись бледной щеки, носа, подбородка.  Дазай почувствовал себя по-настоящему хорошо.  Рядом сидел Чуя. Он ужасно беспокоился и боялся за шатена. Ненавидел тех, кто причинил ему такие мучения, и мечтал отомстить им за него сполна.  Рыжему так не хотелось больше терять Дазая, делать вид, что он все еще верит в слова о хороших отношениях в семье.  Комнату, прежде стоявшую в тишине, стал сотрясать плач. Слезы вновь намочили кожу Дазая. Он сам теперь не знал от чего плачет. Его худые руки тянулись к Чуе, хватались за него, вцеплялись, притягивая к себе. Дыхание сбилось, бледные губы, наконец, покраснели и теперь вздрагивали от судорожных вздохов.  Накахара обнимал в ответ. Настолько крепко, насколько мог это сделать, не причиняя боли израненному шатену. Рыжеволосый сцеловывал соленые дорожки слез с родного лица.  –Я дошел, я все-таки дошел до тебя,–словно в бреду повторял Осаму.  Он прижимал к себе свое яркое солнце и чувствовал тепло, которое давало ему силы жить.  –Не уходи больше никуда, не возвращайся туда,–лазурные глаза наполнились влагой, и их обладатель не мог с ними справится, с трудом отвечая.  –Ты позволишь мне остаться?–оба юноши приняли сидячее положение, не расцепляя объятия.  –Конечно, я… я обязательно позволю,–Чуя захлебывался в слезах,–только прошу, будь со мной, не оставляй больше… –Я буду с тобой, даже если ты попытаешься меня прогнать,–сквозь всю боль Осаму улыбался.    –Почему ты не просил помощи? –Я не хотел, чтоб ты видел меня… таким,–карие глаза отражали жуткую тоску. Бросаясь на шею, рыжеволосый еще сильнее расплакался.  –Глупый! Ты идиот, настоящий! Неужели ты думаешь, что я бы тебя бросил?–в перерывах между фразами Чуя покрывал мелкими поцелуями открытую кожу возлюбленного,–я мог тебя потерять!  –Но я все еще здесь и у меня больше нет времени умирать,–замирая напротив кристально-чистых глаз Чуи, произнес Дазай.  Его собственные глаза будто незаметно посветлели. Вместо чернеющей бездны засиял переливающийся янтарь. Взгляд, наконец, наполнился и обрел осознанность. Дазай всегда считал себя слабым, а рыжий видел в нем сильную личность, способную бороться до конца.  Юноши улыбнулись, глядя друг на друга.  Спустя мгновение их губы соприкоснулись. Поцелуй был наполнен исключительной нежностью. Язык, прошедшийся по нижней губе, приятно охладил и слегка отрезвил.  Нет больше страха, боли и ненависти. Только любовь, выражающаяся во всем: в аккуратно перебинтованных ранах, в заботливо уложенном одеяле, в легких поглаживаниях головы, в крепких объятиях.  –Я дома..,–Дазай облегченно выдохнул в губы возлюбленного.  –Здесь тебя любят,–ответил Чуя, наблюдая за шатеном своими сверкающими глазами.  *** Было тяжело решится на это–вернуться в родительскую квартиру и забрать свои вещи. Дазай изо всех сил отнекивался, но все же осознавал, что некоторые вещи ему крайне необходимы.    Подобрав момент, когда родителей не будет дома, он собрал свои вещи и вышел. Единственное, что осталось после него, это сложенная записка.  Накахара был рядом, поддерживал и успокаивал. Появлялась уверенность, которой прежде не было. Солнце еще стояло высоко, выходной день был в самом разгаре. Ребята возвращались домой, весело смеясь и увлеченно беседуя.  *** Мать прикрыла рот, громко ахая. В руках она держала то самое письмо от сына и глаза ее мутнели, наполняясь горечью.  Она вдруг осознала, что потеряла самое дорогое в ее жизни и вернуть это уже никогда не сможет.  «Дорогие мама и папа, Я решил оставить вас. Вы причиняли мне невыносимую боль, и я продолжал терпеть это, не зная, что такое настоящая любовь. Однако мне все же удалось это понять.  Представляете, меня угораздило влюбиться в мальчика. Я знаю, что вы будете ненавидеть меня за это, но сердцу не прикажешь. И знаете, он прекрасен как внешне, так и внутренне.  Его рыжие волосы такие яркие, что порой ослепляют меня, а глаза настолько голубые, что кажется, будто в них плещется море.  Когда мне больно, тревожно или страшно, мой мальчик всегда находится рядом.  Он очень любит целовать мои скулы, шею и нос. Сперва мне казалось это чем-то смущающим, но сейчас мне беспредельно нравится быть любимым.  Он говорит, что я красивый, и я верю ему.  Он утверждает, что я сильный. Не сломанный, жалкий или неправильный, а по-настоящему сильный. И я верю ему.  Ему нравится то, как я пишу. Он находит это по-настоящему увлекательным и глубоким. Искренне реагирует на мои произведения, и я верю ему.  Он говорит, что любит меня, и я верю ему. Верю и люблю также сильно, как он меня.  Вы можете испытывать ненависть ко мне, проклинать, но не мешайте мне жить по-нормальному. Мне жаль вас.  Прощаюсь с вами, призраки моих мучений, Ваш бесстыжий и бездарный сын, Осаму Дазай»