Патологически

      — Пиздец как колено болит, — хромала Юля, опираясь на подставленную руку Кристины. Наколенник тёр нежную кожу, а на лбу выступили мелкие капельки пота, тут же, впрочем, скатившиеся к бровям. Кристина молча шла рядом, ведя её к медпункту.       Они подружились не сразу. Сперва это были лишь разговоры по делу: «Во сколько тренировка?», «Ты завтра на автобусе добираешься?», «Чё, ты чемоданы уже собрала?», но чуть позже Юле захотелось стать ей чуть ближе. Она чувствовала себя такой одинокой в этой новой команде. У неё было несколько подруг, но, казалось, ни одна из них её не устраивала. Кристина же… Кристина была громкой. Иногда несоизмеримо громкой. Её голос долетал до каждого угла раздевалки, просачивался через стены, а энергией, которую та излучала, хотелось подпитываться.       И Юля, сама того не замечая, стала садиться ближе, чтобы и ей досталось этих солнечных лучей и беспроглядного оптимизма, чтобы и ей досталось этого дружелюбия, которым Крис никогда не брезговала.       Они кивали друг другу каждый раз, здороваясь, и прощались объятиями.       Но Юле было мало и этого.       Она старалась найти общие темы, смотрела те же сериалы, что и Крис, чтобы было, о чем поговорить, пока они вместе шли до остановки, и интересовалась всем тем, чем интересовалась Кристина, даже если ей это было вовсе неинтересно. Юле казалось, что ещё чуть-чуть, и она вовсе сольется с Кристиной в единое целое, совершенно потеряв себя.       Иногда Юля задумывалась, а какие интересы у неё самой? И никогда не находила ответа. Потому что Крис заполонила всю её, совершенно не оставив места Юлиной личности.       — Хорошо ещё, что время есть, хоть в медпункт сходим, — придержав её на лестнице чуть крепче, Крис помогла ей спуститься. А Юля думала только о том, что хотела бы, чтобы этот контакт длился намного дольше.       Иногда забывая о том, что колено не болит вовсе, Юля начинала хромать ещё усерднее и заваливаться на Крис всем телом, замечая сочувствие, сквозящее в её глазах.       Отчего-то ложь казалась привычной. Отчего-то Юля иногда и вовсе не понимала, что лжёт.       Колено и правда кольнуло, когда Юля сморщилась от боли и едва не повалилась на землю, когда ей предложили наколенник и вколоть обезболивающее. И так ли важно было, что эта боль прошла за секунду, а всё остальное Юля накрыла огромным покрывалом лжи, потому что чужое внимание показалось приятным? В особенности внимание Кристины.       Юля врала постоянно.       По поводу и без.       Юля дурила голову другим, а порой и самой себе, совершенно забывая, что у неё нет никаких травм и уж тем более нет такого количества болячек, какое она себе придумала.       И погружалась на дно.       Годом позже ей понадобилось придумать себе очередную болезнь. Неизлечимую даже в диспансерах, очень утомляющую и такую, что Юля едва перебарывала себя, но всё равно через «не могу» продолжала заниматься спортом. Иногда ей надоедало притворяться, но она уже не могла позволить себе отступить, продолжая нанизывать бусинки на эту прозрачную нитку, продолжая врать всем в глаза и получать в ответ их сочувствие.       Начинало казаться, что, если вдруг она прекратит это делать, люди даже не посмотрят в её сторону.       А Юле было одиноко.       Двумя годами позже Кристина стала её лучшей подругой. Юля написала ей однажды, заикнулась про новый сериал, который посмотрела, — разумеется, уже заранее удостоверившись, что Крис его смотрела, — и они провели целую бессонную ночь, обсуждая всех героев, любимые пары и прочее, найдя попутно ещё целую кучу общих сериалов и тем. К тому же, Крис любила посплетничать. Юля любила тоже. С этого момента.       Натыкаясь взглядом на чьи-то голубые глаза, Юля расплывалась в улыбке. Глаза Крис загорались ещё ярче, и они вновь могли утопнуть в разговорах.       Но внимание Крис было такой вещью, за которую нужно было держаться. За которую нужно было хвататься обеими руками и пытаться не потерять, а потому, стоило Крис заобщаться с кем-то ещё, Юля терялась и начинала придумывать себе новые болячки.       Одну за одной, одну за одной.       Башни лжи уже пронзали своими пиками облака, наверняка мечтая добраться до самых звезд, с размаху наткнувшись на солнце. И, как бы Юле ни хотелось прекратить врать, не получалось.       Нитка за ниткой, и они уже собирались в клубок.       Сидя на остановке после очередной тренировки, Юля смотрела на проезжающие мимо машины. Лицо её сделалось донельзя несчастным, на душе стало грустно. Кристина сидела рядом, болтая ногами и удерживая свою сумку, словно любой прохожий мог вырвать ту у неё из рук.       — Ты чего такая пасмурная? — спросила Кристина, убрав прядь волос с её лица.       Да, то, что надо, — подумала Юля и погрустнела ещё больше.       — У меня… брат вчера умер, — опустила глаза она, чуть приподнимая уголки губ в грустной улыбке. Кристинина же улыбка в ту же секунду померкла, она придвинулась к Юле, положив свою руку ей на спину и слегка поглаживая.       — Соболезную, — робко произнесла она.       Из глаз Юли покатились горючие слезы. Устроив подбородок на Кристинином плече она не могла успокоиться, лишь рыдала-рыдала-рыдала, совершенно позабыв о том, что у неё даже нет брата. Ей нравилось это тепло Кристининого тела, нравилось, как бережно держат её эти мягкие руки, грубо обращающиеся с мячом, нравилось, как та тяжко вздыхает в такт с Юлиным сбившимся дыханием. Юля никогда бы не смогла от этого отказаться.       А годом позже Юля начала резать руки.       Кофта натянута до самых пальцев, нервные движения постоянно одергивают ткань, чтобы та не задралась. Однако и это было сделано, чтобы в один момент Кристина всё же обратила внимание на эти нервные движения, чтобы спросила, что всё-таки не так. Потому что Юля перестала приходить на тренировки в футболках, сменив их на легкие водолазки. Морщась, когда мяч падал на раны, Юля непременно изучала боковым зрением реакцию Кристины. Заметила?       Юле было плохо.       Или ей было плохо лишь для окружающих?       И что вообще такое это «плохо», если большую половину из этого «плохо» она себе выдумала? И когда начинается эта грань «плохо», если у неё всё хорошо, но шрамы на руках всё же появились, пусть и не по тем причинам, про которые она рассказывает всем, кто сам пожелает узнать?       Юля не знает, кто она.       Просто продолжает врать, наращивая новую личность.       А когда чуть позже Кристина всё же осведомляется, не жарко ли Юле, она нервно улыбается и говорит, что постоянно мерзнет, однако тем же днем моет руки в умывальнике настолько долго, что не пересечься с Кристиной практически невозможно. А рукава закатаны.       Крис провожает её до дома и пытается узнать причины. Юля молчит, много думает и не знает, что бы такого сказать.       — Брат был единственным человеком, кто меня понимал, — тяжело вздыхает наконец она, когда они добираются до детской площадки перед её домом. В окнах на самом верхнем этаже горит свет, но Юля намеренно смотрит в то окно, где какая-то пара в возрасте кроет друг друга матом так, что дрожат стекла, и надеется, что Крис проследит за её взглядом. — А сейчас… сейчас меня вообще никто не понимает. Мама меня даже не слушает. Не видит, не замечает. Для неё существую я только в том случае, когда нужно вынести мусор, а то, чем я занимаюсь, ей вообще неинтересно. Кажется, если б я пропала на несколько месяцев, убежала из дома, она бы даже не заметила. Никому я не нужна там, — и низко опускает голову, снова предварительно скользнув взглядом по не своим окнам.       И Кристина наконец поворачивается в ту сторону, прослеживает, хмыкает печально, кладя свою руку на Юлино плечо.       — Ты мне нужна, — говорит она, а Юля только это услышать и хочет. Улыбается уголком губ, ладошку свою поверх Кристининой, лежащей на её плече, кладет, поглаживая.       — Спасибо, — шепчет. Искренне настолько, насколько умеет.       Юля Кристине всегда благодарна. Юля Кристине распинается в своих мыслях по поводу неё каждый вечер, а в ответ слышит: «Какая же ты искренняя!». Крис Юлиной искренностью восхищается, пока Юля врет ей прямо в глаза так искренне и улыбается печально, словно извиняясь. Потому что по-другому уже не может.       Домой приходит, а мама уже ждет её со сложенными на груди руками и очень сильно ругается, что Юля задержалась. Потому что волнуется. И Юля врет снова. Врет, что на тренировке задержали, потому что на новость о прогулке с подружкой допоздна мама может отреагировать резко и вообще попросить Юлю прекратить с ней общение. Все Юлины подруги маме никогда не нравились, а потому Юля боится, что и о Кристине мама будет такого же мнения. И постоянно врет. Тренировки, школа — то, что мама уважает. Подружек у Юли нет, так мама думает. И Юля спокойна, что её легенда всё ещё не пошатнулась. А ещё думает, что с Кристиной надо гулять всё же в другом месте.       А Кристина и правда поддержать старается. Отдает ей всё свое внимание, отвлекает своими сообщениями, и Юля улыбается каждому из них, непременно ценя. Эти чувства к Крис — единственное искреннее, что в ней есть. И у неё в уме не укладывается, почему она продолжает врать ей всё больше и больше, если их отношения вполне позволяют рассказывать исключительно правду?       Но Юля не может остановиться, её поезд несется на огромной скорости.       Симулируя лихорадку во время болезни, Юля остается дома, когда хочет пропустить уроки, потому что по-другому остаться дома не выйдет никак — мама слишком настойчива по поводу учебы, а папа поддерживает маму во всём. И совсем неважно, что Юля поссорилась со своей последней подругой в школе и теперь ей не с кем общаться, а эта подруга смотрит на неё с ненавистью в глазах, из-за чего в Юлиных всегда стоят слезы. Юля не может идти в школу, не готова морально, но и маме сказать честно о причинах не может. Ну не поймет она! А потому сказывается больной.       Дрожь в мышцах — плевое дело. И Юля открывает для себя новую сверхспособность.       На тренировках порой дышит тяжело и смотрит куда-то вдаль, водит глазами по залу словно потерянная, мышцы напрягает так, что они от усердий трястись начинают. И добивается своего — Кристина выводит её за руку с зала. Юля поднимает глаза к потолку и пытается подавить слезы. Её тошнит, и она боится, что беременна, потому что её изнасиловали.       Придумала она это буквально пару минут назад, но Кристина верит. Ужасается так, что по лбу морщины расходятся, и обнимает крепко, всю свою энергию Юле отдавая. И Юля рыдает ещё больше: то ли от придуманной истории, то ли от своей ничтожности и отчаяния, потому что не может прекратить лгать.       Если бы Кристина знала, какой она человек, давно бы уже отвернулась и ушла куда подальше.       И порой Юле даже хочется, чтобы та узнала. Но прекратить врать или отпустить её от себя никак не выходит. И ложь продолжает расти и увеличиваться, пока Юля сгорает от стыда, не зная, как это прекратить.       В очередную ночь откровений Юля делится с Кристиной домогательствами со стороны дедушки, и Кристина просто пылает от злости и хочет уничтожить всю её семью за бездействие, но Юля уверяет её, что справится сама. Справится сама со своей ложью, хотя расправиться с ней не сможет никогда. Она плачет ей в плечо и рассказывает, как тот подсаживался к ней в ванну и гладил по ноге, и начинает сама себе верить, ужасаясь тем подробностям, что так четко всплывают в голове и отпечатываются в памяти.       И Юля режется снова. Теперь причина есть. Эти триггеры в голове с изнасилованием и домогательствами пачкают её кожу порезами, пока Юля захлебывается слезами и искренне не понимает, почему так хочет причинить себе боль, если подобного даже не было. Шрамы украшают её тело, так ей кажется. А ещё на самую кроху кажется, что она этого заслуживает. Заслуживает за каждое слово, что не оказалось правдой.       Что только будет, если Кристина узнает?       Юле больно даже думать об этом.       Когда Кристина замечает новые шрамы, она злится. Злится на Юлю и уже не брезгует бранными словами, вырывающимися из самого сердца. Потому что за Юлю волнуется. У Юли столько проблем, что иногда Кристине становится страшно, что та не выдержит под их напором.       На всех парней она теперь смотрит неизменно ненавистным взглядом, а Кристине лишь остается сочувствующе вздыхать рядом и не понимать, почему на Юлину долю выпало столько всего.       — У меня собаку машина сбила вчера, — говорит Юля в собственный день рождения. — Сука, я с ним гуляла постоянно. Как сейчас вспомню, придет ко мне, тыкнется носом, хвостом своим этим забавным огреет по лицу, а потом к двери бежит уже с поводком в зубах, — и снова рыдать начинает. Хотя о собаке только мечтать могла, хотя собаки у неё никогда не было и не будет, мама запрещает, говорит, не место ей в квартире, кто ж за ней ухаживать-то будет? Но Юля уже мысленно завела себе собаку и успела её похоронить, а теперь плачет, потому что за собаку действительно обидно.       И Кристина снова гладит её по спине успокаивающе.       — Я очень боюсь тебя потерять, — впервые правда из её уст, прежде чем в глаза Кристинины заглянуть снизу вверх и попытаться высмотреть там ответ.       — Я никуда не уйду, — хмурится Крис, показательно крутя головой и поглаживая Юлину макушку.       Юля врет по поводу и без и иногда сомневается, что то, что является правдой, на самом деле правда. Юля врет по поводу и без и уже не знает, что из себя представляет, а ещё никак не может прекратить. Не может остановиться, потому что тогда словно потеряет часть себя. Потому что вся её жизнь с самых юных лет построена на лжи, так откуда ж взяться правде? Потому что единственная правда в её жизни — это то, что Кристину она любит, ценит и очень боится потерять.       И Юля сознается себе, что говорит неправду. Знает, насколько это ужасно выглядит со стороны, но никому, кроме себя, признаться не в силах, потому что в подобные моменты начинает лгать уже неосознанно и не представляет, как выбраться из этой засасывающей воронки.       Поздним вечером Юля берет телефон в руки и вместо того, чтобы признаться Кристине в симпатии, рассказывает ей, что денег у её семьи нет, а мама смертельно больна, хотя та в полном здравии готовит свою стряпню на кухне. Плачет-плачет-плачет, специально не попадая пальцами по клавишам, копирует высшую степень опьянения, чтобы потом на следующий день «сознаться» Кристине, что устроилась работать в стриптиз. И она жалуется ей каждую ночь ровно в три пятнадцать, когда якобы выходит со смены, что готова содрать с себя кожу заживо, чтобы отмыться от этих противных мужских взглядов, жалуется, что блюет за углом каждый раз, выходя со смены, но что это, наверное, стоит таких бешенных денег и что спустя время она сможет оплатить маме лечение.       И умоляет каждый раз Кристину не верить.       Потому что Кристине эта ложь причиняет боль. Потому что она за Юлю волнуется.       И Юля кричит внутри себя: «Не верь мне», но продолжает врать, а Кристина — верить. Каждому ебанному слову верить. И от этого тошнит ещё больше. От себя тошнит ещё больше.       Когда спортивный сезон подходит к концу, и у них есть месяц отдыха, Юля предлагает Кристине куда-нибудь съездить вместе. Кристина её самый близкий человек. Ближе родителей. Ближе кого бы то ни было. Кристина её самый близкий человек, которому она привыкла врать, смотря прямо в глаза. И никак эту пагубную привычку не может бросить.       Она покупает билеты, и они вместе едут на поезде в другой город, чтобы пошпынять там по узким улочкам, выпить вместе пива, где Юля сделает вид, что напилась до такой степени, что её нужно чуть ли не нести до дома. Потому что степень опьянения сгладит если что все углы.       И пока они сидят на веранде, пока Юля пытается хоть немного протрезветь от своего выдуманного опьянения, она прижимается к Крис всем телом, надеясь, что та спишет это на алкоголь, и шепчет, что та ей нравится, а потом и губами скользит по её щеке, прежде чем добраться до губ. И целует.       А Кристина пьяна тоже. Пьяна, возможно, даже больше, чем сама Юля.       А потому на поцелуй отвечает, хватая ту за туго затянутый хвост, надеясь, что это не принесет Юле дискомфорта, потому что Юля начала ненавидеть свои волосы из-за тех сальных и потных мужиков с работы, где она работает стриптизершей. Кристина надеется, что для неё Юля сделает исключение. И ей кажется, что Юля делает.       А Юля даже не помнит в этой коме, вызванной поцелуями той, что ей так давно нравилась, что она свои волосы ненавидит. Даже не помнит, какие у неё там легенды за спиной.       — Не верь мне, — шепчет ей прямо в губы, пока хватает сил и духа.       И Кристина отстраняется, заглядывая в её фальшиво пьяные глаза, и икает. Хмурится слегка, пытаясь ответ в глазах высмотреть, а у Юли там пустота, любовь к Кристине и тысячи миражей, которые никто не в силах развеять.       — Чему не верить? Я тебе всё-таки не нравлюсь? — спрашивает с затуманенным сознанием. А Юля кусает губы и наклоняется, чтобы поцеловать снова, чувствуя, как рука Кристины задирает её футболку, пробираясь под ткань спортивного топа и сминая грудь.       — Нет, это правда, ты мне нравишься, — так искренне, как только может. Это единственное искреннее, что осталось в её фальшивой душе.       И Кристина хмурится ещё больше, но благодаря алкоголю быстро выкидывает эту информацию из своей головы. И продолжает верить. Каждому ебанному слову.       А Юля мучается и не понимает, почему врет той, причин врать которой у неё нет. Были ли основания рассказывать об изнасиловании, о новой работе, от которой её тошнит до такой степени, что Юля сдирает дома кожу мочалкой, о собаке, о брате, о травмах? Были ли?       А их и не было.       Просто Юля умеет врать, делает это слишком хорошо и не знает, как остановиться. Потому что ложь словно заложена на подсознательном уровне. Словно Юле для того, чтобы прекратить врать, нужно стать немой.       Этого признания оказалось достаточно, чтобы Кристина, напившись, каждый раз приезжала к ней и, боясь перевести эти недоотношения на новый уровень, целовала в губы мягко, а потом и, толкая к стенке, пробиралась руками под топ.       Иногда и Юля пользовалась её способами. Смачивала язык алкоголем, делая вид, что безумно пьяна, и заваливалась к Крис в общагу, чтобы та повалила её на кровать, раздела и снова прошлась языком по каждой чувствительной точке, особенно уделив внимание клитору.       Юля чувствовала себя последней дурой и хотела большего. Кристины ей всегда было мало.       А потому как-то раз Юля снова порезалась, абсолютно точно зная, что рано или поздно Крис разденет её и увидит эти шрамы. Но уже не руки. Руки были бы банальным способом. А вот бедра… Бедра, где Кристина целует её чаще всего.       И Кристина увидела их. Матерясь, отпрянула, присев на край кровати и посмотрев на Юлю шокированным взглядом.       — Что… зачем, Юль? — взгляд её помутился ещё больше, пелена слез перекрыла радужку, когда та громко выдохнула, уткнувшись лицом в ладони. — Мне, блять, больно от того, что ты себя истязаешь, ты понимаешь?       Юля молчала.       — Просто мне тяжело, — выдавила она. — И я… Я ненавижу себя и не заслуживаю твоей любви, и ты это тоже знаешь, раз не влезаешь в отношения со мной, Крис, — почти переходя на сипение. — Мы с тобой уже два месяца вот так… как-то, но никак, — охарактеризовать не удается.       — А ты чего хочешь? — пылит Кристина.       — Да отношений я хочу! — переходит на крик. — Отношений, понимаешь? Жить с тобой хочу, ты единственный человек, который меня понимает на этом свете, и я… блять, да я потерять тебя не хочу.       — А сейчас теряешь, что ли? — глухо, словно забивая гвоздь в крышку гроба.       И у Юли в глазах всё меркнет. Она молчит, кусая губы, и отворачивается к стене, чтобы Кристина не поняла, как ей больно. Потому что свою настоящую боль показывать ей она не хочет. Потому что так Крис, возможно, сможет докопаться до сути. А Юлина суть страшна и уродлива, и Юля не хочет раздеваться вот так. Оголяться до такой степени кажется ей чем-то нереальным. Этот новый скелет уже сросся с ней давно и прочно.       — Послушай, Юль, я просто… Не совсем готова к новым отношениям сейчас, вообще с кем-либо. И я… Если тебе больно не переводить это на уровень отношений, а просто вот так, без обязательств, в общем, как у нас сейчас, можем… ну, я не знаю, перестать? — пожимает плечами.       — Как хочешь, — бросает небрежно, а у самой внутри всё разрывается.       И Кристина оборачивается на неё и смотрит пристально. Юля не может ей позволить смотреть на неё, почти обнаженную, так близко. И она поднимается с кровати и уходит.       А вечером ей приходит сообщение: «Тогда давай не будем».       И Юле больно настолько, что она едва чувствует себя. Почти не ест, спит постоянно и не желает вставать с кровати, а ещё не знает, как теперь ходить на тренировки. Юля уверена, что Кристина просто не хочет обременять себя чужими проблемами, что дело в этом. И ей хочется кричать, что никаких проблем у неё нет вовсе, но она молчит, продолжая вариться в этом котле.       А в один из вечеров становится совсем тошно. От себя самой и от того, во что она превратила свою жизнь, и она решает наглотаться таблеток. Закидывает в себя недюжинную порцию, пусть и недостаточную, и прикрывает глаза, надеясь не проснуться. Но всё же просыпается, буквально через час, чувствуя, как её лихорадит, как онемели конечности, и еле поднимается с кровати, когда её накрывает паника.       Терять свою жизнь она всё-таки не готова.       А потому просит вызвать скорую и терпеливо ждет, пока ей промоют желудок, отчитают, поставят все необходимые капельницы. И Кристине про этот случай не говорит ни слова, когда приходит время появиться на тренировках. Даже не смотрит на неё почти.       Но всё становится ещё хуже, когда приходит время объясняться с мамой. Надумывать себе ещё большую вереницу проблем, ссылаться на то, что ощущает, словно сходит с ума, пока мама сходит с ума от её выдумок.       Полная вакханалия, но Юля не может сказать себе «стоп».       Она пишет Крис снова, поздно вечером, захлебываясь в слезах и чувствуя себя полным убожеством. Пишет ей, что скучает, что совсем потерялась без неё. Пишет наконец-то правду, потому что от лжи уже тошнит.       Но и тут опять омывает всё черной краской, придумывая новые проблемы. Целую вереницу.       «Папа поднял на меня руку сегодня», — пишет.       И Кристине не остается ничего другого, кроме как приехать. Приехать и выслушать очередную байку. Они качаются на качелях у Юли во дворе, и Юля, вся в соплях и слезах, ест мороженое, давясь им и комком, стоящим в горле, время от времени.       — Почему не переедешь от них? — спрашивает.       — Всё упирается в деньги, — понуро отвечает Юля.       — Но у тебя же явно что-то осталось от твоей… работы, — морщится и тяжело вздыхает, боясь посмотреть Юле в глаза.       — Они все ушли маме на лечение, — говорит.       — Найди себе нормальную работу, заработай денег и съедь в какую-нибудь съемную квартиру, всё лучше, чем с ними, — Крис не понимает абсолютно ничего.       Юля тоже начинает теряться.       — Не могу, — качает головой Юля.       — Почему?       — Мама не отпустит меня, — говорит.       — А ты не спрашивай.       И Юля отводит взгляд, потому что больше сказать и нечего.       А из подъезда выходят её мама с папой под ручку, мама мило улыбается папе, а папа открывает дорогущую машину и усаживает туда маму. Заметив Юлю на детской площадке, папа машет ей рукой и орет через всю улицу:       — Юль, дома борщ на плите, мама сделала, — кричит. — Поешь, как вернешься.       И Юля сжимается в тугой клубок, переводя взгляд на Кристину.       — Родители твои? — хмурится та.       И Юля кивает, губу прикусывая.       — Ты ж говорила, что они развелись, — и брови сходятся у переносицы ещё больше.       — Да, после смерти брата, — и кусает губы ещё больше. — Но папа приезжает часто, старается делать вид, что всё ок.       Кристина сомневается в её словах, но по-прежнему верит. Так слепо, так обескураживающе, что Юлю снова тошнит от своей лжи.       Только сейчас однако Крис начинает замечать, что на лице Юли нет синяков от побоев, хотя та жаловалась, что папа ударил её в скулу и толкнул в стену. Только сейчас начинает замечать, что дрожит она, возможно, вовсе не от слез, а от холода.       — Ты мне пьяная о котенке рассказывала, помнишь? Ну, что мертвым родился, — говорит Кристина осторожно. — У меня кошка вчера такого же родила.       Юля такого не помнит, но всё равно кивает утвердительно, оборачиваясь на Кристину. И пугается, видя там сомнение. Видя там крохи неуверенности.       И тогда она снова делает вид, что ей плохо. Теряет сознание прямо на детской площадке, стоит только подняться на ноги с качели, чувствует, как Кристина бьет её по щекам, жутко перепугавшись. Противная вереница лжи.       И Кристина сидит с ней дома и приводит в чувства, а Юля приходит в себя и сворачивается у неё на коленях, ногтями в бедра впиваясь, словно если сейчас отпустит — Кристина не вернется никогда.       Всё у Юли в квартире кричит «не верь мне», а она внутри себя кричит громче всех. Но всё ещё не может остановиться. Опережает.       — У меня фотографий в квартире даже нет брата моего, — чуть погодя, пока они сидят на кухне и пьют чай. — Я иногда забываю, как он выглядел. Родители словно забыть его хотят, понимаешь? И сейчас вся ответственность на меня ложится. И с учебой, и с деньгами, он же нам основной доход со своей работы приносил, — в чашку улыбается грустно, словно от светлых воспоминаний.       И Кристина снова верит. Потому что по-другому не может.       А зимой Юле приходится уйти из спорта, потому что, строя из себя мученицу, та корчится от болей в спине — снова травма. Почти загибается, из-за чего родители отвозят её в диспансер. А там, слушая её бесконечные жалобы, Юле советуют сменить вид спорта или, ещё лучше, вообще завязать с ним в ближайшее время и полечиться как следует.       И Юля совершенно уходит в себя. Не спит, не ест, думает, что Кристину теперь потеряла безвозвратно. В команду придет новый человек, Кристина с легкостью найдет себе новых подруг, а может и более того. Кого-то не такого проблемного, не такого нерадивого.       Юля — урод. Физический по собственным легендам, моральный по сути.       И от этой лжи, прилипшей к коже, уже не отмыться никак. Как бы она ни скребла кожу мочалкой, как бы ни терла, как бы ни пыталась снять ту канцелярским ножом, не помогает ничего, потому что ложь — это она сама. И нет ничего в ней, кроме лжи.       Она успела полностью испортить свою жизнь, усыпанную проблемами сплошь и рядом, и теперь не знает, как из этого выбраться. Не может перестать выдумывать, не может перестать врать.       Люди вокруг неё беспокоятся, а она мысленно советует им просто не верить, хоть и знает, что неверие убьет её рано или поздно, потому что их доверием она питается.       Кристина пишет ей время от времени, но с каждым разом всё реже, и Юля страдает от этого сильнее, чем от любой выдуманной проблемы, и начинает задумываться, а вдруг и это она себе придумала, вдруг ей на самом деле не больно?       Она зовет Кристину прогуляться после её тренировки, уже не их. И молчит с упорной регулярностью, пока не темнеет. И тогда Юля просит присесть на лавочку, потому что спина невыносимо ноет, и надеется, что ей хватит духу рассказать всё как есть.       — Крис, я… поговорить хотела, — прикрывает глаза, стягивая с головы косынку, защищавшую днем от солнца.       — О чем? — мычит Крис едва ли удовлетворенно, потому что все Юлины разговоры неизменно ведут к одному и тому же.       — Я всё выдумала, — говорит, набираясь храбрости и сил. И в глаза смотрит пристально. Впервые сказав правду. — Вообще всё выдумала, — и паузу делает длинную, давая Крис время на раздумья.       А Крис смеется.       А Крис не верит.