Самые большие радости

Надинька обнаружилась на втором этаже: придвинув одно из кресел к самым перилам, она устроилась в нём с толстой тетрадью конспектов, и пышные пряди длинного тугого хвостика, рассыпанные по плечам, в свете фонарей и гирлянд казались каким-то сказочным плащом. Лёгкий жест, в котором то и дело приподнималась и опадала её левая рука, похожий на одёргивание невидимой занавесы или выплёскивание чего-то с ладони, и чуть заметное мерцание искр в воздухе вокруг подсказали, что она тренируется в создании световой иллюзии. Программа четвёртого курса — однако несказанно жадная до новых знаний, спешащая объять всё, что было ей недоступно, как можно скорее Надинька с успехом одолела за полгода то, на что другие тратили по несколько лет, и явно не собиралась сбавлять темп. Вот опять, по своему обыкновению, — время, что вполне невозбранно можно было бы потратить на отдых, она предпочитала отдавать магии. И, как обычно, его сердце кольнуло в равной мере застарелой виной и тёплой гордостью за будущую коллегу. — Как успехи? — Лео прислонился к перилам рядом, кивнул на возвышающуюся за ними верхушку ёлки в холле первого этажа. — Перерывы не забываешь хоть делать? В честь праздника можно, правда. Надинька поморщилась, однако её губы тронула предательская лёгкая улыбка. — Да хвастать пока нечем, сам видишь. То есть не видишь, — она пожала плечами, но даже сквозь беззаботный тон было заметно, что непокорность заклинания её задевает. — Профессор подчёркивала важность настроя... видимо, мне он пока не очень удаётся. — Она усмехнулась, потерев шею, выпрямилась. — Так себе из меня вундеркинд. — Ладно прибедняться, — сверкнул ответной улыбкой Лео. — Ну разве что насчёт части с «кинд», это да, время не щадит... — Песочек за собой не забудь прибрать, дедусь, — откинувшись на спинку, Наденька, чуть повернув голову, устало сощурилась на ёлку, помолчала. — Люблю ёлки, знаешь. Тупо, наверное, так говорить, кто их не любит, но я их прям обожала в детстве, особенно большие, на площадях. И дома мы всегда ставили ёлку до потолка, и, хотя игрушек и так была гора, я всегда делала что-то своими руками, по схемам из старых журналов. Всякие бумажные шары, звёзды из фольги, ангелочков... Дедушка всегда так радовался, поднимал меня на руках, чтобы я могла всё развесить до верха... Она прикрыла глаза — и когда открыла их вновь, полуулыбка угасла, уголок рта дёрнулся в горьком раздражении. — И всё чёрту под хвост. Будто ничего не было. Полжизни, считай, в сточную канаву. Большую часть времени Надинька была спокойна и жизнерадостна, но не нужно быть душечтецом, чтобы видеть огромное напряжение сил, на котором держалось это спокойствие. Иногда эмоции Надиньки внезапно обнажались в болезненной откровенности, и она вновь становилась похожа на ту растерянную и упрямо озлобленную девушку, что переступила двери Академии несколько месяцев назад, смущавшуюся до красноты, что в девятнадцать она знает меньше десятилетних учеников. — Знаешь, что хуже всего? Лучше бы от меня банально и старомодно отреклись, выкинули, как паршивую овцу, из дома и жизни и забыли. Но мне же не могло так повезти, о нет. Мне должна была выпасть семья, которая действительно обожает свою — губы скривились, как от совсем уж непотребного ругательства — малышку. А если она хочет чего-то нескрепного — нужно просто образумить бедного ребёнка. Выдавить заразу — битьём, тасканием по шизанутым старцам, планомерным отсечением всего, в чём можно находить лазейку. И всё станет чинно и благолепно, как раньше. — Она сделала глубокий, рваный вдох, будто сдерживая накативший крик. — Ставлю что угодно, дедуля развешивает мой старый хлам на ёлке и сокрушается, что его дорогой внученции промыли мозги сатанисты, ведь она сама бы никогда, такая милая девочка всегда была. Это... — ещё один вдох, — нечестно это, — тоскливо заявила она. — Совершенно, — с готовностью согласился Лео. — Никто такого не заслуживает. Ты молодец, что выбралась. Они помолчали. Надинька, очевидно смутившись своей минуты открытости, поёжилась, прижав к себе тетрадь. — Извини, — вновь вздохнув, она перевела горький взгляд на Лео. — И спасибо, что не сказал что-нибудь про неисповедимые пути. Оно, может, и правда, но я этого наслушалась с горкой. Вероятно, я бы тебя стукнула. — Я не провидец, чтоб говорить о божьих путях и кто кому соль должен передать, — Лео поднял руки, пожимая плечами. — И не психолог, чтобы что-то тебе советовать. Но, если хочешь, я могу быть тем человеком, который выслушает и скажет, что ты молодец, когда тебе нужно. Надинька смотрела на него потемневшим взглядом. — Мне... знаешь, говорить придётся часто. — Какое совпадение — моё предложение безлимитно. Он протянул смуглую руку — и Надинька, поколебавшись, приняла её, обхватила тонкими бледными пальцами за гладкое запястье. — И вот ещё одно, раз уж мы здесь, — он помог ей встать, по-прежнему глядя в глаза. — Я мало что знаю, но уж что мне точно известно, — в мастерской наверняка найдётся дерево и фольга, а на ёлке — место для нескольких новых игрушек. Если хочешь. Фольгированный шар, покрытый наледью тысяч крохотных синих алмазов, они вешали на ветку вместе. И если Надинька, в чьих глазах прибавилось живого блеска, чуть дольше, чем нужно, задержала свою руку на его — он точно не собирался жаловаться.