Блаженство в греховном

      Он приходит каждую ночь. Едва слышной поступью подбирается к постели и просачивается под край свисающего с угла одеяла, возвышаясь над ним чëрной тенью. Чимин чувствует его вес на груди, тучным ужасом встречает подолгу холодящее кожу щеки дыхание у лица, но не может ничего поделать, мёртвым грузом лёжа на пропитанной по́том простыне.       О его появлении говорит шорох из угла, откуда он, отделяясь от мрака окутанных сном стен, наблюдает за ним, скованным незримыми цепями и беспомощным. Кровавые глаза полны безразличия к жалким потугам Чимина очнуться, разве что интерес, исследовательский, такой, с каким смотрят на садового червяка, которого разделили на несколько частей и оставили корчиться, заставляет их размеренно мигать в темноте комнаты.       Его взгляд пробирает до костей, вынимает насильно душу, не задевая рëбра. Чимин не видит, но чувствует, как он играючи гладит волосы и проводит острыми, как бритва, когтями по доверчиво открытой шее. Он ждёт, что клыки, которыми тот клацает, наслаждаясь контролем над жертвой, вонзятся в бешено пульсирующую артерию, и разорвут горло, подобно голодному зверю, пустив фонтан из крови. Но этого не происходит. Он, монстр, чёрт из преисподней, лишь хихикает высоким голосом и растворяется в воздухе до первых лучей солнца.       Чимин ищет выход: меняет место жительства, пьёт снотворное, чтобы пасть в забытье и ничего не испытывать, ходит к психологу, боясь, что стоит на пороге сумасшествия. Но он находит его, где бы Чимин ни прятался, изящно роется в сознании, вырывая из сна, и убеждает сильнее врача в том, что борьба — пустая трата времени. Он — его игрушка, с которой интересно забавляться, пока она не сопротивляется.       Со временем сон становится короче, жизнь походит на стремительно вращающееся колесо, а он, как зверушка, пытается успеть за её темпом. В какой-то момент от усталости иссякают силы бояться, и, вместо желания спрятаться, в нём зарождается холодная ярость. По капле, по капле, она наполняет чашу терпения и проливается с краёв. Ему хочется утопить мучителя в ней, уподобившись, обратившись в монстра, воздать сполна. Разорвать, растерзать, упиться победой.       Ночами отныне покорный Чимин наблюдает в ответ. Он всё ещё не может видеть, но осязать — всецело. Шероховатость кожи, тёплой, даже горячей, какая бывает у пылающего в лихорадке человека. Искусность движений, где каждое прикосновение змеёй ведёт за собой стаю мурашек. Как он наседает, имитируя приливную волну, чтобы дотронуться дыханием его губ и подбородка. Всё это время Чимин беспрестанно старается сдвинуть руку хоть на миллиметр и запомнить примерное время, когда его насильно погружают в сон. И едва удаётся шевельнуть мизинцем, не спешит ликовать, а не перестаёт пытаться добиться большего результата.       Чимин знает, что скоро встретится с кошмаром лицом к лицу.       Ложась этой ночью спать, он распахивает ночные шторы, давая полной луне блёклым светом озарить постель, кладёт под руку заранее приготовленную, тонкую иглу и гасит свет. Поджидая личного мучителя, он сохраняет спокойствие, внутренне исходя от волнения, и цепенеет от любого звука, раздающегося лишь в его голове.       Шелест. Дыхание на секунду спирает. Это ветер на улице сменил направление, воем бросаясь в приоткрытое окно, тронув тюль и побеспокоив бумаги на столе. Ткань постельного белья, хлопковая, жёсткая, хрустящая, раздражает кожу. Её характерный запах смешивается с по́том и удушливо оседает на пазухах носа. «Тик-так», «тик-так», «тик-так» — пытаются угнаться друг за другом стрелки настенных часов, добавляя напряжения.       Ровно в полночь разум отделяется от физического обличия, словно бы парит над кроватью — он явил себя во мраке. Сердце бьётся в глотке, но тело, повинуясь чужой воле, слабеет, одним словом, засыпает, тогда как мозг и дальше бодрствует. Монстр нетерпеливо топчется, пританцовывая в предвкушении, и бесшумно ныряет под ткань одеяла. Обратившись не то в дым, не то в сгусток, ползёт по ногам и, добравшись до привычного места, приземляется на груди, обретая форму. Он пытливо и заинтересовано глядит, вдыхает запах с волос, довольно клокоча.       Отодвинув ворот футболки, проникает внутрь щупальцем. Юркая конечность оставляет скользкие дорожки из влаги, замирая у сосков, как тут же присоски нежно обволакивают горошины, подобно мокрому рту. Они аккуратно сокращаются, пуская по телу табун мурашек. Дразнятся: несколько раз втягивают и отпускают, пробуждая нервные окончания, пока соски окончательно не поднимаются торчком, становясь видимыми через ткань одежды, и только тогда следует дальше. Поглаживая торс, существо добирается до паховых волосков, где на секунду замирает в сантиметре, словно предвкушая. Щупальце видоизменяется, и вот, уже когти, легко царапнув, вынуждают мышцы содрогнуться — найти эту эрогенную зону несложно. С Чимина будто сняли кожу, оголив на теле каждый нерв, выкрутив чувствительность на максимум. Рядом с ухом раздаётся довольное урчание, а пытка всё продолжается минуту, две, три.       В этот раз существо явилось к нему и как птица, и как осьминог сразу. Уродливое чудище из самых низов. Кем ещё оно может стать, призванное вытаскивать из людей самые сокровенные страхи?       В комнате пахнет пеплом и гнилыми яблоками. Монстр ласкает кожу, как давний любовник, то проливаясь над ним горячим дождём, то покрывая тело густой ледяной смолой. Вдоволь наигравшись, он, наконец, делает то, за чем пришёл, — пробирается под ткань нижнего белья. И снова щупальце. Обвивая едва эрегированный от прежних ласк член, оно совершает первое настойчивое поступательное движение, давая притоку крови хлынуть к органу. Чимин понимает, что начинает твердеть, и знание это кажется ему жутко унизительным, но только и остаётся, что следить, как его предаёт собственное тело.       Влажное щупальце обхватывает целиком и полностью, присоски оплетают каждую венку. Оно изворотливо и капризно, не дожидаясь, когда обнажится головка, кончиком оттягивает крайнюю плоть, втискиваясь в дырочку уретры и размазывая выступившую каплю. Член, вставший после этих манипуляций окончательно, призывно оттопыривает ткань боксёров. Вопреки тому, что сознанием заперт, Чимин слышит, как кто-то тяжело дышит. Именно он, хватая ртом воздух, низко сипит, радуя существо на груди. Оно чем-то скользким и тёплым, похожим на язык, проводит по его солёной коже на шее.       Медленно терзая член и не забывая про потяжелевшую от возбуждения мошонку, щупальце извивается, не прерываясь ни на секунду. Ласкает умело яички, так что Чимин периодически отключается на пару секунд, но здравый смысл несколько раз возвращает с небес на землю. Зажимая плотным кольцом, мягким, но достаточно тугим, оно преследует лишь одну цель — выудить из него оргазм, после которого он снова будет чувствовать себя опустошённым. Постепенно темп нарастает, напряжение свинцом оседает внизу живота вопреки желанию Чимина.       Предательское «хлюп» при резком столкновении, смешивающаяся смазка и предэякулят, тягучими каплями собирающиеся у основания. Пах сводит в огненной истоме, грозящейся взорваться, как дремлющий вулкан. Интуитивно понимая, что жертва близка, существо сосредотачивает все силы на головке — стимулирует чувствительный край и, обняв краем щупальца, накрывает одной из присосок уретру. Втягивает. Головка отчётливо пульсирует, выталкивая обильную порцию предсемени. Стимулируя нежными сосущими движениями, щупальце безжалостно и филигранно вытягивает оргазм. И снова. И снова, пока не добивается своего. Сперма брызжет струёй, но существо не прекращает, надрачивает в том же темпе, принимая его семя, как долгожданный подарок, собирает до капельки, ничего не упуская.       Пока он пытается прийти в себя, ночной гость оглаживает опадающий член напоследок и вынимает щупальце. Клокочет — этой ночью он насытился вдоволь. Мука длилась полчаса или час, Чимин не знает точно, поскольку течение времени за пределами его понимания. Кажется, он отжил целые сутки. Всё сейчас как в бреду. Но наконец, он ощущает, как сознание уплывает, — его погружают в сон.       Пора попытать удачу. Прикладывая всю силу воли и желание, ему удаётся заставить указательный палец двинуться и подтолкнуть ждущую под рукой своего часа иглу. Он не ошибся, думая, что чужое влияние слабнет, когда один тип воздействия сменяется другим. Сон более хрупкий по сравнению с чарами неведомого гостя, и на него всегда можно оказать влияние. Тонкое остриё прокалывает кожу на ладони, и он вырывается из оков, словно прорывается сквозь толщу воды, всплывая на поверхность.       Существо, в комплекции не больше человеческой, удивлённо взвизгивает, стоит Чимину крепко ухватиться за руку или лапу — всё его тело покрывает чёрная дымка, поэтому непонятно, как оно на самом деле выглядит. Ничего из тех обликов, что он успел себе напридумывать. Только красные глаза, от неожиданности испуганно взиравшие, выделяются среди клубящегося, едва оформленного тумана. Он, скидывая его с себя, сбрасывает одеяло и, нависнув сверху, впечатывает в матрас, удерживая изо всех сил, чтобы оно не взбрыкнулось и не убежало. Спасительная игла с тихим звоном падает на пол рядом с кроватью.       — Что ты такое?! — кричит Чимин. — Почему ты преследуешь меня?!       Свет луны позволяет рассмотреть его лик во всех подробностях: вихрящиеся клубы из тьмы, рисующие известные черты, присущие исключительно людям. Оттого, что оно не походит, но пытается быть похожим, становится жутче. И вот это нападало на него каждую ночь на протяжении года. Руки, пригвождавшие существо к подушке, неожиданно дрожат. Храбрясь, Чимин решительно сдавливает сильнее чужое горло.       — Что тебе от меня нужно?!       Оно ничего не предпринимает, чтобы вырваться из ловушки, и любопытно наблюдает, склонив голову на бок. Осторожно тронув его за запястье, отчего Чимин вздрагивает, говорит:       — Забавный человек.       Сердце учащенно бьётся в груди, отдаваясь в ушах стуком кровяного давления. Искажённый голос напоминает ему и женский, и мужской одновременно. Звонкий на верхах и шепчущий на низах.       — Меня зовут, я прихожу.       Спину осыпают мерзкие мурашки. Что оно несёт? Он страдает от чужих домогательств, он здесь жертва, а оно хочет убедить в том, что это происходит по его собственному желанию?       — Ложь! — гаркает Чимин, вдавливая в матрас. Будь перед ним человек, ему бы это принесло боль. От перекрытия дыхательных путей он стал бы хрипеть и вырываться, но монстру до его потуг нет дела. Как одолеть кого-то, кому не страшна смерть от удушья и, видно, не только? — Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое!       На лике существа не различить улыбки, но она слышится в тоне, видится во взгляде, когда оно говорит:       — Утверждаешь, что я лгу, а сам откровенно врёшь. Мои сны, разве они не пришлись тебе по душе?       Чимин сглатывает вязкую слюну. Он говорит о тех снах. Чудовищно долгих и отвратительно живых. От одного воспоминания о них делается нехорошо. Просыпаясь по утрам опустошённым, он подвергал себя очередному самоистязанию, упрекал за то, что не оказал должного сопротивления, и именно эти сны целиком и полностью снова поглотили сознание.       — Ты так сладко и измученно зовёшь меня из пучин, — существо поднимает руки, и изумлённый Чимин чувствует, как его ладони проходят сквозь чужое тело, будто через воду, и упираются в поверхность кровати. — Сажаешь на цепь и держишь рядом с собой.       — Нет! Я не звал тебя!       Призрачные руки вновь обретают форму и обхватывают лицо Чимина, попытавшегося сразу их сбросить, но безуспешно. Сколько не пытайся — дым не ухватить.       — Молишь унять внутренний жар, — его голос очень близко, раздаётся почти что в голове. Он, всё так же лёжа на подушке, эфемерным духом шепчет у уха, согревая теплом, упоенно гладит скулы и линию челюсти. — Ты сгораешь, — рука опускается ниже, по влажной от пота футболке в районе груди, по торсу, дрожащему от неспокойного дыхания, и замирает внизу живота. Указательным пальцем дразнит кожу над кромкой промокшего от чужой смазки белья и надавливает, — вот здесь.       Тело Чимина каменеет. Что-то внутри, продираясь через оковы угнетения, отзывается на прикосновения. Он сразу же судорожно пытается подавить это, похоронить так глубоко, чтобы оно никогда не нашло путь на выход. Не теперь, не когда спустя долгие годы ему, наконец, удалось обуздать ненавистное желание. Но чем больше старается, тем отчаяннее оно вспыхивает внутри и хватается за любую возможность, с очередной секундой перенимая контроль. По капле собирается в пылающий шар, живой как никогда, языками пламени лижущий область паха.       — Знаешь, я могу стать для тебя кем угодно.       Тёмная дымка буквально на глазах преобразуется в человеческую кожу, и под ним находится уже не нечто, что невозможно описать словами, а молодая обнажённая девушка. Её тело мало походит на настоящее — настолько идеально, без единого изъяна. Очерченные ключицы формируют изящную линию узких плеч, встаёт волной пропорциональная росту и комплекции пышная грудь, из тонкой талии изгибом плавным, но выразительным идёт широкий таз с красивыми, пухлыми бёдрами. Девушка, блондинка с пронзительными серыми глазами и крошечным, аккуратным ртом, словно сошла с картинки. Словно… Чужая мечта… Фантазия.       — Женщиной в расцвете сил, готовой на любую утеху, — соблазнительно говорит она и тут же ухмыляется. — Но тебе ведь не это нужно.       То, что необходимо, он умело скрывает день за днём ото всех близких и знакомых. Ту часть себя, что не соответствует стандартам общества, Чимин предпочтёт унести с собой в могилу, не дав ей свободы. Сделает что угодно, но никому и никогда не явит.       — Хватит, — его ослабевший вмиг голос срывается на конце.       Сам того не замечая, Чимин отклоняется корпусом назад, руша своеобразную тюрьму, — она и так бесполезна, пока монстр способен обращаться в дым — но остаётся восседать сверху. Увидев, как тело под ним вновь окутывает дымка, он в панике зажмуривается, не желая поддаваться на провокацию.       Щеки касаются тёплые пальцы, почти воздушно ведут по краю челюсти, и гладят губы так любовно, словно они давние партнёры, вынужденные перебиваться редкими встречами в череде дней, полных невыносимой разлуки. Затаив дыхание, Чимин нерешительно смотрит перед собой, долго не осмеливаясь опускать взгляд, но всё же делает это.       Под ним лежит хорошо сложенный черноволосый юноша, тоже обнажённый, и такой же ненастоящий, как девушка до этого. Стройное, поджарое телосложение может похвастаться развитыми грудными мышцами и крепким разворотом плеч. Гладко выбритый пах красуется перед наблюдателем едва возбуждённым, но немаленьким даже в таком состоянии членом. Чимин невольно сглатывает, в горле саднит от сухости. Завершает картину лукавый взгляд из-под ресниц, служащий подлинным оплотом похоти. Слепленный из тьмы и соблазна, юноша открыто предлагает себя, трогая член и нахально смотря в глаза.       Да перед ним во плоти настоящий Дьявол.       — Но всё ещё не то, — хмыкает он, бесстыже продолжая скользить рукой между ног. — Не соответствует. Нужно ещё немного времени.       И неожиданно кладёт другую руку на выступающий бугорок на его боксёрах — он не заметил, как в процессе сам начал твердеть. Чимина прошивает током.       — Не трогай меня!       Демон цепенеет, и когда он предплечьем прибивает его к подушке, надавливая на кадык, не проворачивает прежний фокус с преобразованием тела в дымку. Не похоже, что он из послушных. Так на него влияет то, с какой степенью жёсткости Чимин к нему обращается? Вот что подразумевает фраза «сажаешь на цепь»? Раз так, можно использовать это и приказать исчезнуть раз и навсегда. Он не знает точно, но они, вероятнее всего, каким-то образом зависимы друг от друга.       — Ещё раз спрашиваю, кто ты такой?       — Я буду, кем пожелаешь — мужчиной или женщиной, — с придыханием отвечают ему. — Тот, в ком ты нуждаешься больше всего, и будет моим истинным обликом.       Чимин, тяжело дыша, отчаянно смотрит в голубые, как небо в погожий день, глаза. Нехорошее предчувствие обручем сдавливает грудь. Запоздало он жалеет, что взглянул страху в лицо, обличив мучителя. Лучше бы и дальше оставался в неведении. Хитрость обернулась боком, поскольку пойманным оказался здесь вовсе не Демон.       От пронзившей сердце тоски и боли хочется взвыть раненным зверем. Знакомое чувство. Оно возвращается, когда Чимин наблюдает, как друзья обретают семью и налаживают с партнёрами быт, заводят детей, проживая тихую, мирную, нормальную жизнь, пока ему приходится надевать маску и корить себя за то, что родился в этом теле. После долгих лет сожалений ему удалось убедить себя, что его время ещё не пришло. Он ещё встретит девушку, полюбит её и создаст семью. Все приходят к этому в своё время… Так ведь?       — Покажи, — просит Чимин тихо, словно боясь, что кто-то другой услышит и кинется на него с осуждающими и оскорбительными речами.       Дымка окутывает в третий раз — вот-вот, она обязательно покажет, и он убедится, что всё это время был прав! Но сердце тяжёлым булыжником падает прямиком в пятки — она являет лицо молодого юноши. «Теперь точно соответствует» болезненным ожогом вспыхивает мысль в голове быстрее, чем он осознаёт. Круглое, пухлощëкое, с чёрными, наивно распахнутыми глазами, мягким изгибом кончика носа и маленьким ртом, где под нижней пухлой губой аккуратная родинка. Оно не точёное, не соответствует правилу золотого сечения, и в нём отсутствуют резкие углы, но гармония имеющихся черт превосходна. На нём есть за что зацепиться — маленький шрамик на скуле, нисколько не убавляющий красоты, напротив, делающий лик живым. Тело, в противовес лицу, крепкое, плечистое, не такое рельефное, как до этого, но куда более натуральное, по-девичьи тонкое в талии и выразительное в бёдрах. Все перепады плавные, почти что округлённые. От контраста температур в комнате его розовые горошины сосков тотчас твердеют, интимно выступая вперёд, а бока покрываются мурашками. Воссозданная чувствительность данного облика к любому внешнему воздействию будто бы выкручена до предела.       И если прежние два казались идеальными, но пресными, этот — идеальный и нестерпимо хорошенький. От чужой красоты на миг спёрло дыхание.       — Нет, — слабо бормочет Чимин, мотая головой, чтобы избавиться от наваждения. — Нет-нет-нет…       Юноша усмехается и новым голосом, высоким и чистым, молвит:       — Хочешь мужчину, но отрицаешь это. Вот он я, весь под тебя. Тебе ведь нравится. Зачем сопротивляешься?       Чимин почти воет волком. Он не такой. Он не хочет никаких мужчин. Ему нравятся женщины. Его время просто ещё не наступило.       — Посмотри на меня, — зовёт Демон, рукой возвращая голову Чимина на место, чтобы заглянуть в глаза.       Его тон, манеры, поведение изменились до неузнаваемости. И неминуемо влекли. Исследовав потаённые закоулки души, он выцепил оттуда всё самое сокровенное.       Осторожно взявшись за запястье руки, что вдавливает его в кровать, не давая пошевелиться, он опускает ту и прижимает к своему вялому члену. Чимин вздрагивает, когда чувствует тепло кожи, и пожирает горящим взглядом, не в силах остановить происходящее. Он следит, как ладонь, которой сам не управляет, гладит член, отзывчиво реагирующий на прикосновения, и испытывает дикий, необузданный порыв оттянуть крайнюю плоть, но тут же стыдит себя. Горло пересыхает от вида сжавшейся от столь малодушной ласки мошонки. Стоит розовой головке обнажиться, он замечает, как на отверстии уретры проступает первая влага, росинкой сверкая под лунным светом.       — Я весь из плоти и крови, надо только решиться.       Демон прикусывает губу и насколько может в положении, где подмят под человека, а между ними пространства и тридцати сантиметров не наберётся, раздвигает ноги. Чимин сразу понимает, что тот затеял. Внутри он старается воспротивиться, но на деле не пресекает, продолжая нависать над обнажённым телом. Жадно и всё ещё с отрицанием во взгляде он наблюдает, как его пальцы с посторонней помощью опускаются между ног к расселине. Чимина бьёт крупная дрожь, едва он касается дырочки. Она ощущается тесной даже в расслабленном состоянии, гладкой, но сморщенной у краёв.       Он не мог себе представить, что однажды будет трогать мужчину там. Неправильность происходящего пробивает все потолки допустимого. Заворожённый Чимин на подсознательном уровне чувствует, что не должен делать этого. Где-то глубоко внутри к нему взывают здравый смысл и моральные установки. Однако зов их так ничтожен.       — Смелее, Чимин, потрогай, — впервые зовёт Демон по имени с тех пор, как выпытал его полгода назад во сне, где мучал минетом до болезненного возбуждения, пока он не признался.        Тогда как выражение лица и тон Демона являются олицетворением невинности, слова целенаправленно сводят с ума. Он отпускает его запястье и оттягивает ягодицу, давая больше пространства. Чимина бросает в жар. Какого чёрта он творит…       — Если будет угодно, можешь растянуть сам. Грубо или нежно — мне всё равно, просто подгони меня под себя.       Щёки заливает румянец. Чимин впервые трогает чужую мужскую промежность, а он так легко обсуждает их даже не начавшееся соитие, будто предлагает разные виды топпингов для десерта на обед. Обед, где выступает главным блюдом. Демон не берёт в расчёт вариант, что он откажется, обескураживая напором, а жар в паху, приливом хлынувший после его слов, добавляет ещё больше абсурдности ситуации.       — Что ты… Зачем…       От вопроса его останавливает неожиданное открытие — пальцы, касающиеся колечка мышц, в какой-то момент стали мокрыми. Испуганно одёрнув руку, он понимает, что те покрыты густой жидкостью, о чём говорит растянувшаяся тонкая ниточка от отверстия до кончиков пальцев. Очень похоже на смазку с щупалец.       — Ты… — сипит Чимин, — течёшь? Почему ты течёшь?       Юноша под ним дышит тяжело, всё глубже с каждой минутой, начинает возиться, едва сдерживаясь от того, чтобы нетерпеливо двинуть тазом. Словно исходит в агонии. Розовые, набухшие соски вызывающе топорщатся и съёживаются от любого прохладного дуновения в ожидании тепла, которое окутало бы их со всех сторон. Отвечает он, выталкивая новую порцию смазки:       — Тебе нравится, когда очень влажно.       — Но я не говорил…       Демон приподнимается на локте, практически приникая к его губам.       — Я просто знаю это, — и нетерпеливо толкает его руку к промежности. — Ну же, прошу. Это невыносимо. Одно касание… Всего одно…       Чимин пытается сглотнуть ком в горле. Его лицо так близко. Оно слишком близко. Больше не чувствуется запаха пепла и гнилого яблока, вместо него комнату наполняют тягучие ароматы солёной карамели и чёрного перца. Дыхание юноши, опаляющее рот, мучительно горячее. Чимин тревожно дышит его выдохами, ещё немного — и коснётся распахнутых губ на расстоянии жалкого сантиметра, хотя юркий язычок, лизнувший пустоту совсем рядом, так и увлекает за собой.       Пальцы подрагивают у расселины, где скапливается влага. От одной только мысли о мокрой дырочке, жаждущей прикосновения, член дёргается.       Он сошёл с ума. Умер и попал в загробный мир.       Неуверенно он прижимает подушечки, случайным дрожащим движением размазывая смазку. Колечко мышц тут же реагирует, сжимаясь и расслабляясь, готовое принять хоть сейчас. Демон громко выдыхает перед его лицом, в наслаждении кривит рот, сводит к переносице брови, и Чимину в боксёрах мгновенно становится тесно.       — Посмотри, что ты делаешь со мной, — шепчет юноша под ним интимно. Его зрачки расширены, глаза утрачивают блеск — он кажется абсолютно потерянным в удовольствии. Новая обильная порция горячей жидкости пачкает анус, проливаясь на постельное бельё. Откуда в нём столько смазки?       Сладкая боль простреливает яички и член до самой головки. Чимин на пробу надавливает, и податливые мышцы расступаются, жадно засасывая палец на фалангу. Странные ощущения. Он уверяет себя, что это отвратительно, а ничего в нём не противится. Внутри достаточно тесно, но проникать легко. Каково будет, войди он на всю длину? Его отвлекает высокий стон юноши, замершего с облегчённой улыбкой на устах, но уже через полминуты тому становится мало, и он стискивает пухлые бёдра.       — Я такой мокрый, — плаксиво бормочет он, и мир Чимина с пронзительным грохотом рушится в мгновенье ока.       Демон отпускает запястье, что держал всё это время, и кладёт руку ему на плечо, надёжно впиваясь, то ли подталкивая к действию, то ли ища опоры. Он бегло осматривает Чимина, попеременно сосредоточиваясь на носу и глазах. Прижав к своей груди, капризно прикусывает его нижнюю губу и целует, не спрашивая. Язык ловкой змеёй проскальзывает в рот, выталкивая последние трезвые мысли из головы и втягивая в головокружительный поцелуй, от которого время прекращает ход. Температура в комнате подскакивает на десяток градусов.       Зарываясь пятернёй во взлохмаченные волосы, юноша насаживается по самые костяшки, не прерывая поцелуя, лишь немного сбиваясь в дыхании. И Чимину напрочь срывает крышу. Он, наконец, сдаётся, отвечая с такой ненасытностью, что заваливает его обратно на постель. Вскрик тонет в поцелуе, которым он затыкает юношу, вдавливая податливое тело в кровать, протестующе скрипнувшую от напора.       Пальцы двигаются внутри как по маслу, от большего количества смазка при грубом столкновении хлюпает, пачкая руку брызгами. Прозрачная, обильная, тёплая. Матрас точно промокнет насквозь. Чимин исследует задницу Демона насколько может, гладит стенки, раскрывает сфинктер, добавляя пальцы, с новым движением обретая больше уверенности. Он, наверняка, войдёт кистью по кость запястья, если пожелает.       Член, скованный тканью, пронзительно ноет от болезненного возбуждения. Хочется погрузить его в горячую тесноту, чтобы облегчить страдания.       — Как тебя зовут, Демон? — спрашивает он, снимая промокшие боксёры и сбрасывая футболку. Голова немного кружится как при опьянении, и выходит неуклюже.       — Как захочешь, — с переходом в хнык стонет тот. Греховное, но сладкое зрелище.       Руки трясутся от волнения.       — Чонгук, — уложив покрытые испариной ягодицы себе на бёдра, пристраивается к покрасневшему входу. Ещё шаг — и в пропасть. — Будешь Чонгуком.       Толчок. Выдох сквозь зубы. Мышцы послушно растягиваются, давая головке погрузиться. Он видит, как член беспрепятственно проходит, отвоёвывая миллиметр за миллиметром, и только через несколько мгновений понимает, что оглох. В ушах звон и ничего больше, словно обухом дали по затылку. Чимин растворяется в ощущениях: стенки гостеприимно стискивают так плотно, как ему необходимо, смазка в избытке обволакивает, а часть, вытесненная твёрдым органом, проступает у краёв анального кольца мизерными бусинами. Слух возвращается, когда он входит на всю длину, максимально распирая.       — Мне нравится. А теперь накорми меня как следует, — облизывается Чонгук, намеренно сжимаясь вокруг него.       — Что? — растерянно спрашивает он, пытаясь совладать с пляшущими разноцветными кругами перед глазами. Он имеет в виду?.. — В каком смысле?       — Чем активней и продолжительней будет секс, тем лучше. Я насыщаюсь в процессе, — увидев, как он стыдливо склоняет голову, Чонгук хихикает. Понял с одного взгляда, в каком смысле он воспринял словосочетание «накорми меня». — Конечно, ты можешь спустить внутрь.       — Я не о том подумал! — вспыхивает Чимин, упираясь ладонями по обе стороны от его головы.       — Я с радостью приму твоё семя, — Демон невинно улыбается, широко, так что видно два миленьких передних зуба, чуть больше остальных, обнимает за плечи, притягивая к себе. Разница меж обликом и непристойными речами поражает до глубины души. — Ты ещё узнаешь, каким я бываю благодарным.       Чимин сминает постельное бельё гармошкой и на пробу совершает полноценный толчок. Свободно выходит, оставляя внутри лишь головку, и вновь скользит до упора. Разделять ложе с мужчиной не то же, что с женщиной. Страх, испытываемый годами, выливается в неуверенность действий. Он часто тормозит, неловко двигается по одной и той же траектории, не смея от неё отклониться. Словно неумелый девственник, хотя в любовных делах давно искусен. Чонгук под ним выгибается, трётся раздражёнными сосками о грудь, приподнимаясь над поверхностью кровати. Раскрытый, разморенный, чувствительный к любого рода ласке. Его руки опускаются к спине Чимина, чтобы гладить лопатки и впиваться ногтями, полосуя кожу. Он же наблюдает за ним широко распахнутыми глазами.       Шелест простыней и тихое, беспокойное дыхание у уха с отчётливыми выдохами. Иногда оно прерывается сладким «мнх», когда толчок приходится под определённым углом. Ему становится интересно, под каким именно. И едва он задаётся этим вопросом, начинает потихоньку осваивать новую территорию, пробует входить прямо и волнообразно. «Настройки» Демона во многом облегчают ему задачу. Чимин отдаётся первому опыту анального секса целиком, постепенно забывая о том, что партнёр по факту не человек. Привыкнув, он даже размышляет: Чонгук такой же мягкий и тёплый, как его девушки, с которыми он пытался в прошлом строить отношения, с податливой и влажной дыркой между ног. Так где же разница?       Сила и глубина толчков постепенно растёт, вскоре красивые длинные ноги Чонгука разъезжаются в стороны, дёргаясь в такт плавным движениям таза.       — Возьми под колени, — хрипит Демон, откидывая голову назад. Лучи полной луны освещают его хорошенькое лицо, тронутое тенью удовольствия: нахмуренное, раскрасневшееся. Самое что ни на есть настоящее. Капелька пота катится по его шее в ложбинку ключиц, и заинтересованный Чимин, следуя за ней, припадает к солёной коже.       Он делает, как сказали, раскрывая любовника и предоставляя себе лучший доступ. Темп достаточно расслабленный и размеренный, один толчок в секунду, так как Чимин ещё не готов к ритмичному проникновению. Но мгновение спустя Чонгук тянет его за загривок, чтобы коснуться губ развязным поцелуем.       — Ты сдерживаешься. Мне это не нравится.       — Я никогда не делал этого с парнями.       — Тебя не должно пугать или тормозить отсутствие опыта, — говорит он, удерживая его за щёки и смотря прямым взглядом, насаживаясь на член. — Ты получишь его здесь и сейчас. Со мной. Я дам больше, чем обычные мужчина и женщина. Просто возьми меня, как хочется. Если понадобится, используй как игрушку для собственного удовольствия. Ты понял?       Чимин сглатывает.       — Да.       — Отлично. Давай, сейчас.       Преодолевая внутренние барьеры, он толкается жёстче, сменяя медленный темп более интенсивным. Стоило добавить напора, как яйца начали тихо шлёпаться о ягодицы, тем не менее, отчётливыми звуками выделяясь на фоне грудных стонов. Привыкнув и к этому положению, он приподнимается на руках и прижимает чужие ноги, которые держал под коленями, к поверхности кровати, — человек без должной физической подготовки никогда не сможет так сложиться. Чонгук не врал насчёт отсутствия границ. Значит ли это, что можно поступать с ним, как угодно? Очень на него похоже. Найдя идеальную точку опоры, осмелевший Чимин затевает гонку за оргазмом.       Плотно сжатый стенками, он хрипит от давления на член. Шлепок. Шлепок. Юноша поддаётся навстречу, провоцируя грязные хлопки, течёт вокруг него, как мартовская кошка, и царапает поясницу, подстрекая на большее. От нагрузки неизбежно затекают руки, но он толкается, не обращая внимания на неудобство. Тягучее напряжение скапливается в паху — как давно он его не испытывал!       — Отпусти себя, — едва проговаривая слова, напоминает Чонгук. — Отпусти, Чимин. Ты можешь больше.       К чёрту! С утробным рыком покинув узкую задницу, он переворачивает его ничком, заставляя встать в позу собачки, и врывается сзади, не жалея силы и не церемонясь. Подумал бы, будь под ним настоящий партнёр, но раз это демоническое существо, что в свою очередь не преминуло воспользоваться его беспомощностью, быть снисходительным смысла нет. Он вспоминает ярость, желание растерзать мучителя, одолевающие его последние пару недель, и направляет их на Чонгука, трахая так, как делал это во снах на протяжении года. Грубо, по-хозяйски, сминает ягодицы в ладонях. Округлые половинки упругие, с проступающими на коже опрелостями от непрекращающегося трения. Он проводит по ним ногтями, полосуя, оттягивает, чтобы посмотреть, как член распирает припухший от раздражения анус, и нахально лапает мясистые, пружинящие от возвратно-поступательных движений бёдра. Трогает мужчину так, как никогда раньше не позволял себе даже помыслить, исследует самым смелым образом.       — Ах… Чими-нх, — чужой стон больше походит на скулёж, когда он, поменяв направление, таранит предстательную железу, которую прежде уже нашёл пальцами — человеческая ипостась Чонгука могла похвастаться не только внешним обликом. — Так… Так хоро-шо, — протягивая руку назад, он хватается за его бедро, помогая толкаться. — Используй её, Чимин… к-как угодно…       Дырка чавкает от влажности, быстро сжимаясь от массажа простаты. Смазка течёт по внутренним сторонам чужих ног, ей нет конца и края.       — Блять, — несдержанно ругается Чимин, пытаясь ухватиться за только нарастающее ощущение тяжести в паху.       Сколько бы он ни трахался прежде, какой бы умелой партнёрша ни была, и в какую бы позу её ни складывал, его голод был неумолим. Он пробовал многое, считая, что просто не чувствителен, но однажды представил, что спит не с девушкой, а с парнем. Рекордно маленькое время, которое ему потребовалось, чтобы достичь оргазма, отбило желание заниматься сексом на целых два месяца. Чимин боялся, что больше не достигнет пика, не представив себя с мужчиной, и сама эта мысль убивала его.       Эякуляция с женщиной не приносит ему эмоционального удовлетворения, лишь сброс физического напряжения. Это как тянуться к наливному яблоку на самой вершине, но довольствоваться кислыми плодами с нижних веток. С мужчиной всё иначе.       Линия обнажённой спины под лунным светом выглядит ещё красивее. Постель в полном беспорядке: подушки разворошены, простыня сбита, собранная в складки под пальцами юноши. Чимин хватается за тонкую талию, ощущая выпирающие косточки нижних рёбер, довольно мнёт, обхватывая плотным кольцом рук, с детским восторгом отмечая, что пальцы практически смыкаются на животе. Прогиб воистину впечатляющий.       — Ты так глубоко.       Дрожащая рука Чонгука, уже просто цепляющаяся за его бедро, пропадает из виду. Он тщательно ощупывает себя в районе кишечника. Мошонку сводит боль, едва Чимин понимает, что тот пытается потрогать его эрекцию внутри. И юноше это удаётся. Найдя место, куда упирается головка, — выпуклое местечко в центре меж тазовых костей — он надавливает.       — Помнишь, — хнычет Чонгук, тяжело дыша, — в одном из снов… я трогал тебя, как сейчас. Ты впервые… кончил внутрь.       Чимин облизывает пересохшие губы. Жара в комнате сводит с ума.       — Это… не давало мне покоя целую неделю. Ненавижу то время…       — Ты н-накажешь ме-няах?       Он вынимает член с характерным «чвок», растягивая меж ними прозрачную густую субстанцию из смазки и предэякулята. Потянув любовника за плечо, заставляет встать и на коленях подползти к изголовью, чтобы дать устойчивую опору. Проникнув одним широким движением сзади, Чимин, не сдерживаясь, трахает упругую задницу в погоне за удовольствием.       — А ты только этого и ждёшь.       На каждый пятый толчок — задержка. Одной рукой надёжно держа под живот, другой сминая грудь, он в бреду оставляет мокрые от слюны поцелуи вдоль загривка и шеи, которые больше походят на слепое любование. Где-то на периферии сознания звучит его имя в череде стенаний. С запинками, проглатывая окончания, Чонгук скулит, упираясь правой ладонью в стену, а левой поощрительно поглаживая его затылок.       Зверь и жертва поменялись местами.       Наконец, Чимин чувствует, что близок. С силой придавливая Демона вниз к кровати, добивается того, что его колени скользят в стороны, чуть шире расставляя бёдра, пихает грудью к стене. Таз инстинктивно выпячивается, облегчая проникновение. Собирая оставшиеся силы, он исступлённо вдалбливается, сфокусированный лишь на оргазме, который вот-вот грозится накрыть неудержимой волной. Он, чёрт возьми, никогда не хотел так кончить. Чонгук, впечатавшись лицом в стену, продолжает сжиматься вокруг члена вот уже несколько минут, добавляя стимуляции и подталкивая к краю.       Секунда — кончики пальцев на ногах немеют. Вторая — намеренное, беспорядочное ускорение. Третья — он неосознанно стискивает чужую ягодицу, вспарывая кожу. Четвёртая — с напряжённым вздохом Чимин кончает глубоко внутри, наполняя Чонгука спермой.       Темнота. Первое время он ничего не видит, поглощённый белым шумом, но медленно реальность наваливается на него: скорым стуком сердцебиения и их тяжёлым дыханием. Член дёргается последний раз, выталкивая остатки. Чимин роняет голову на чужое плечо, слишком уставший, чтобы двигаться, ощущая, как юноша перебирает пальцами его волосы. Сладкая истома разливается по телу.       У него случился секс с мужчиной, и вместо отвращения, он испытывает блядскую эйфорию. Занавес.       — Неплохо, — говорит Чонгук, когда он осторожно выходит, всё ещё крепко прижимая его к себе. Чимину нравится прикасаться к нему. — Я думал, ты кончишь быстрее, несмотря на то, что подрочил тебе раньше. Хорошая выдержка, жаль, поздно воспользовался. Мы могли бы провести много ночей вместе.       Чимин неуклюже отступает — кружится голова, и утомлённо оседает на постель. Шипит — прохлада комнаты обжигает член, так что он обхватывает слишком чувствительную головку ладонью, лишь бы уменьшить внешнее воздействие. Юноша подползает к нему на коленях, разглядывает пах и аккуратно приподнимает за подбородок лицо.       — Нам некуда спешить, — он ложится, подкладывая ближайшую подушку под голову, и раскидывает ноги. — Погрей его внутри, пока не опадёт.       Смущённый предложением, Чимин не отвечает и хмурится, когда замечает, что чужой член всё так же стоит, продолжая прижиматься рассерженно пунцовой головкой к животу. Чонгук не может кончать? Или дело в том, что он заботился только о своём оргазме? Задумчиво разглядывая промежность, он видит, как разработанное колечко мышц сжимается и вдруг выталкивает наружу прозрачную с белесыми вкраплениями субстанцию. От картины бросает в жар.       Сперма стекла с краёв и собралась у входа, выходя тонкой струйкой с той смазкой, которую юноша выделял на протяжении всего секса.       — Нравится? — со смешком интересуется Демон.       Чимин будто не слышит чужих слов, как заворожённый протягивает руку, забывая о собственных неприятных ощущениях. Его околдовывает сама мысль о том, что он испачкал Чонгука, пометил, кончил так, как не сможет ни с одной женщиной. Собрав большим пальцем, он проталкивает семя обратно в анус, закупоривая внутри. Ничто не кажется ему более эротичным, чем это. Сознание подкидывает непристойную, совершенно дикую мысль.       Он пару минут назад долбил текущего Демона в обличие мужчины в задницу, и ему понравилось. Есть что-то более дикое, чем это?       Отбросив ненужные мысли, он подсаживается, сначала нерешительно дёргает головой, но позже уверенно опускается меж разведённых бёдер. Ягодицы покрыты липкой смазкой, так что Чимин слизывает её, пробуя на вкус. Тот пустой, ни горький, ни сладкий, так что не отталкивает, но отчего-то привлекает снова и снова. Старательно, никуда не торопясь, он очищает половинки, оставляя на них дорожки слюны, пока они не становятся достаточно чистыми по его мнению. На секунду заглянув в глаза пристально наблюдающего за ним юноши, Чимин убирает палец.       — Мне нравится, что ты не отказываешь себе в желаниях, — серьёзно говорит Чонгук, тут же выгибаясь. — Гх!..       Язык широким мазком собирает тонкую, вытекающую струйку и проникает в дырочку.       — Вылижи меня и возьми снова, — горячо бормочет он.       Очутившись внутри, Чимин движется легко, — анус достаточно растрахан. Вкус своей спермы он пробует впервые, и она такая, как он себе представлял: солоноватая, с горчащим послевкусием, вязкая. Вскоре её привкус наполняет весь рот, и он, засомневавшись всего на миг, сглатывает. Преодолев последний порог, он даёт себе немного времени принять всё то, что так долго отвергал. Он чувствует, что впервые в жизни поступает в соответствии с желаниями, и это осознание приносит ему немыслимой силы удовлетворение, едва ли не ярче того, которое он получил от первого опыта анального секса с мужчиной.       Сглатывая снова, Чимин яростнее вжимается в чужую промежность. Смешанные жидкости изредка успевают проливаться по капле, но он слизывает их и погружается глубже, чем прежде. Кожа вокруг рта пачкается, однако отвращения это не вызывает, наоборот, он лишь усерднее вылизывает. Смыкая губы вокруг колечка мышц, активно посасывает, не сбавляя движений языком. Жаждет взять от этого действа как можно больше.       — Чимин… Ах, Чимин, — шепчет Чонгук, вороша его волосы и стискивая массивными бёдрами голову. Изучив его вдоль и поперёк, не скупится на стоны, чем кормит его внутренних чертей.       Демон знает о нём всё, подставится так, как ему нравится. А он поддастся, и будет трахать его себе угоду, используя это. Они — рабы друг друга и спасение в одном лице.       Новый высокий стон отзывается в паху щекоткой. Чимин горячо толкается вялым членом в матрас, чувствуя, что скоро вновь станет твёрдым. Он не припомнит, когда ещё был настолько ненасытным, чтобы период передышки между раундами сократился до минимума. Чонгук прижимает его голову в мольбе и подхватывает себя под бёдра, поднимая таз выше.       — Пожалуйста, быстрее!       Он терзает трепещущую дырочку, обводя по ободку и всасывая в рот. Ему хочется похоронить язык в ней, втиснуться сильнее, войти глубже, подразнить. Максимально растягивая большими пальцами анус, он даёт сперме вытечь и жадно лакает языком. Юноша взвинчено дёргается.       — Я… сейчас… — хрипит Чонгук, елозя головой по подушке с расфокусированным взглядом. Он выглядит затраханным и перевозбуждённым где-то в прострации, сгибает пальцы на ногах и неосознанно приподнимает корпус.       Чимин обхватывает сокращающуюся дырку, втягивая щёки, высасывает всё, что не успел вылизать. Приподнявшись, вытирает запястьем слюну с лица и нависает над дрожащим телом, крепко хватая юношу за подбородок. Врываясь в него сразу четырьмя пальцами, он накрывает стонущий рот, давая испить семя. Чонгук с готовностью глотает, словно его мучает ужасная жажда, благодарно отвечая на глубокий, медленный поцелуй. Чимин никогда не целовал кого-либо ещё с таким упоением.       — Не вставишь? — облизываясь, выдыхает он в губы.       — Хочу заставить тебя кончить.       — Ты упускаешь хорошую возможность, — Демон пытается хмыкнуть, но содрогается, судорожно выдыхая через нос и хмурясь. Чимин таранит простату, жёстко потирает пальцами и давит, не давая пощады. Мышцы живота юноши, а в особенности низ, напрягаются с очередной секундой быстрее. Его вот-вот накроет.       Чонгук натужно вскрикивает, хватаясь за его плечо, и кончает. Струя спермы пачкает живот, грудь и даже шею, где ни одного живого места без засоса. Чимин, продолжая массировать раздражённо выступивший бугорок, любопытно и восхищённо наблюдает за ним. Член дёргается, снова выталкивая порцию семя, — его оргазм куда обильнее, потому что первый.       Перестав сотрясаться в наслаждении, Демон, успевший приподняться в порыве ощущений, заваливается на подушку. Чимин вытаскивает пальцы и, не удержавшись, касается живота, размазывая сперму. В конце концов, он наклоняется, слизывая дорожки до мелких капелек на боках, а ту, что на груди и шее, собирает и даёт юноше попробовать. Поцелуй выходит грязным, ленивым, мокрым и невероятно томным. От Чонгука невозможно оторваться, хочется вылизывать его, кусать, мять нежную грудь, сдавливать аккуратные ягодицы и втискиваться меж массивных, упругих бёдер. Обладать им так приятно.       В целом, он не стал себе запрещать. Оторвавшись от манящих губ, Чимин прикусывает их и всё же опускается ниже, влажно выцеловывает челюсть и оставляет засос в местечке под ухом, руками настойчиво сжимая всё, до чего дотягивается. Эти тело, лицо превосходны.       Чонгук расслабленно лежит, обнимая его затылок, открывает доступ к шее, скрещивает ноги на пояснице Чимина, когда необходимо. Лучшего партнёра, понимающего в чём он нуждается, вряд ли найти.       — Ты один из самых странных мужчин, которых мне доводилось соблазнять.       — А какие они обычно бывают? — интересуется он, подталкивая его бёдра своими, тем самым задирая, чтобы беспрепятственно дотянуться до лица и прильнуть к губам.       — Заботятся о себе…мн, — ленивый чмок, — просят доставить удовольствие, — ещё один, но более ощутимый, — отсосать или…ха, — томный поцелуй, — трахнуть…       — Никто не пытался заставить тебя кончить?       — Одинокие мужчины, кого бы они ни предпочитали, желают, чтобы всецело любили их, — Чонгук послушно подставляет ухо, едва только приходит мысль прикусить мочку. Его бок заходится в судороге от лёгкого касания ладонью. Всё тело под Чимином — сплошная эрогенная зона.       — Кто-то впервые массировал твою простату? — делает он вывод, отстраняясь и смотря сверху.       Демон щурится, внимательно рассматривая его, но следом усмехается. Он чертовски красивый, каждая черта лица и полутон эмоций. Голосом — певчая птичка, нутром — хитрая лиса.       — Да. Это и необязательно. Однако тебе удалось. Гордись собой. Никто и никогда не вынуждал меня голодать так долго, а теперь погляди, — он гладит его щёку, смотря сияющим, невинным взглядом. — Не слезаешь с меня и кормишь спермой, как щенка молоком.       Чимин краснеет, опуская голову, но не отстраняется, довольствуясь позой. Юноша хихикает и прижимается грудью теснее, хотя они буквально кожа к коже. Их тела сплетены в единое целое, нагие, потные, разгорячённые.       — Но я всё ещё голоден. Долго сидел на диете.       — Притормози. Я не могу так часто.       Демон в ответ смеётся.       — Ты забыл? Для меня это не проблема.       Он разглаживает складки на его лбу большими пальцами и прижимается ко рту. Это не похоже на поцелуй, обычное прикосновение. Чимин прикрывает веки, как вдруг его тело будто бы становится легче, а в комнате теплее. Это продолжается какое-то время, пока Чонгук не отстраняется, но тепло продолжает циркулировать в нём и после.       — Что ты сделал?       — Поделился энергией.       — В каком смысле? — ошарашенно приподнимается на руках Чимин. Всё искусственно?       — Ха, человек, — усмехается Чонгук, что звучит как «Вот дурачок». Всё ещё удивительно, что он чувствует его на подсознательном уровне до такой степени. — Твоя похоть настоящая. Если бы можно было создавать сексуальное влечение искусственно, мне не пришлось бы голодать. Я преобразую похоть в жизненную энергию, которой потом могу делиться. Лучше будь благодарен. Не думай, что я направо и налево силы на кого попало растрачиваю.       Он тушуется.       — Спасибо.       Чонгук вместо ответа снова притягивает к себе.       — Я чувствую, что в тебе ещё осталось. Вот если бы ты тогда, в начале, поддался желанию, — шепчет в губы, делая волнообразные движения тазом, прижимаясь к мягкому члену, чтобы эрегировать его. — Мы бы оба так не мучались.       Чимин вдавливает любовника в кровать, накрывая его рот своим, но ничего более. Держать его в своеобразных оковах кажется уютным, они словно всю жизнь знают друг друга. И откуда у него такое ощущение?       — Ты пугал меня.       — Что оставалось делать? Ты яро сопротивлялся, приходилось принимать крайние меры. Страх питает меня лишь отголосками, и никогда не насытит, как вожделение. Но я тоже настырный, — Чонгук целует первым — влажно причмокнув, шаловливо прикусывает кончик языка, быстро отстраняясь. В отместку Чимин сдавливает его горло, даже зная, что боли это не принесёт. — Знал бы ты, скольких я отвадил! Одинокий, сгорающий от запретной похоти долгие-долгие годы мужчина, с большим, — он тычется задницей в пах, — потенциалом. Лакомый кусочек. Если бы я ушёл, ты достался кому-то ещё, а ты только мой. У тебя действительно потрясающая выдержка, хвалю, но больше так не делай. Я, знаешь ли, моментами бываю очень капризен и в конечном итоге добиваюсь цели…       Чимин толкается навстречу и проезжается пахом меж аппетитных половинок. Юноша тут же надавливает пяткой ему на таз, но он не даёт тому управлять процессом, что встречают с обиженно надутыми губами. Опустившись к уху Демона, он шепчет:       — Ты умудряешься опошлять любое слово.       Повернув к нему голову, Чонгук подражает его шёпоту:       — Мой грязный рот нравится тебе едва ли не больше задницы.       Чимин подтверждает это заключение, страстно впиваясь в него, будто бы желая поглотить целиком. Всё, что вылетает из этого рта, пробуждает первобытное, ненормальное по меркам современного общества — жажду доминирования над кем-то, и это с радостью поощряют. Чонгук будет марионеткой, прикинется игрушкой и дыркой для удовольствия, но неизменным останется одно. Давая упиться властью над собой, он не становится угнетённым. И речи его никогда не дадут забыть об этом.       Плутовская и гибкая природа Чонгука лишает Чимина рассудка.       Он с трудом от него отрывается, пытаясь совладать с головокружением, и то только потому, что член требует внимания. Теперь он понимает, что подразумевается под жизненной энергией.       — Я упоминал, что никогда не устаю? — елейно говорит Демон, довольно разваливаясь на подушке. Усмехается. — Но до утра, надеюсь, ты справишься? Солнечные лучи вредны для моей кожи.       — Задëрнем шторы, — отвечает он в той же нахальной манере.       Чимин выпрямляется, путешествуя взглядом по телу любовника. Чистая кожа, влажная от пота и усыпанная следами от пальцев и зубов, длинные, спутанные волосы, контрастирующие с белоснежной наволочкой. Ноги задраны, колени машинально расползлись в стороны. Он рад, что не задёрнул портьеры, и свет луны обнимает чужую грудь, отбрасывая плавную тень от её изгибов. Коснувшись пупка, Чимин проводит вниз, туда, где кожа на животе собирается в складки, надавливает. Мягко. Его всегда привлекали подтянутые, но мягкие животы.       Наклонившись, он приникает к этому месту губами. Один поцелуй. Второй. Третий. Чуть выше, лаская до рёбер, и снова вниз. Беря ногу юноши под икру и укладывая себе на плечо, он напоследок прикусывает тонкую кожицу под пупком и целует во внутреннюю часть бедра. Прижавшись к ней щекой, проводит несколько раз носом и оттягивает зубами ляжку, следом припадая ртом, чтобы оставить засос. Выводя узоры языком, слышит:       — Нет, и всё же, ты самый странный мужчина, которого мне доводилось соблазнять.       Чимин потерян в желаниях. Мир за пределами спальни от него далёк как никогда. Он не помнит, кто он, где он. Всё, о чём думает, — накрыть Чонгука собой, войти в него и трахать, трахать, трахать без памяти. Ничего более, никаких мирских мыслей. Ни прошлого, ни будущего, только настоящее. Налегая сверху, он уводит юношу в страстный поцелуй, пылающий на губах, не даёт им обоим вдохнуть. Ему хочется спросить Господа, почему Дьявола так приятно целовать до потери ориентира, до боли в лёгких от недостатка воздуха, но путь к вратам рая ему отныне заказан.       Его приводит в чувства касание — прижатая к нему грудная клетка юноши мазнула кожу полувставшими горошинами сосков. Чимин отпускает Чонгука, трогая ореолы пальцами, обводит по кругу, пробуждая нервные окончания.       — Они, правда, так чувствительны? — очарованный, интересуется он.       — Попробуй и узнаешь, — на ухо.       Опираясь на локти, он облизывает левый сосок, который твердеет прямо под языком. Призывно топорщась, тот съёживается, едва Чимин, достаточно смочив слюной, легонько дует. С ума сойти. Он думал, что только у женщин эта часть наиболее восприимчива. Он всегда любил чувствительных партнёрш.       Чонгук с улыбкой встречает его интерес, устраивается удобнее, выгибая спину и подставляясь. Подложив руку под его лопатки, Чимин накрывает сосок, втягивая в рот. Он твёрдый, но упругий. Юноша елозит, подмахивая бёдрами в стремлении объять ягодицами член, пока непослушную задницу не пригвождают к поверхности кровати, вынуждая его заскулить. Накрывая правый сосок рукой, он оттягивает, грубо всасывая левый.       — Ждёшь, что из них покапает молоко? — выражение пытается быть похожим на шутку, но взгляд юноши туманный.       — А это возможно? — возбуждённо бормочет он, растерянно глядя вверх, на что даже Демон удивлённо вскидывает брови. Чонгук расплывается в сладкой улыбке.       — Ты — мой самый правильный выбор, — он чмокает в губы, на секунду задерживаясь. — В следующий раз я дам тебе всё, чего попросишь. А теперь вылижи их как следует.       Чимин без лишних церемоний накрывает обделённый вниманием правый сосок, эрегируя и его. Втягивая в рот, иногда обхватывает зубами, прикусывая и получая в ответ одобрительный стон. Обняв нежную горошинку указательным и большим пальцем, выкручивает, сверху стимулируя языком. Оторвавшись, он оценивает работу. Измученные соски красные и набухшие, от любого прикосновения к ним Чонгук нервно дёргается, стискивая бёдрами его бока. Он не может дождаться следующего раза, когда попробует с них молоко. Оно наверняка будет тёплым и сладким.       — Ты кончишь, если я продолжу?       — Выясни это сам, — сбивчиво выдыхает Чонгук.       Чимин, смочив горошинки слюной, начинает их пощипывать, чередуя с лаской языком, продолжая наблюдать за чужой реакцией. Юноша стонет иначе, чем когда он трахал его, коротко, трогательно мяукая под нос. Тихо, шурша простынёй, словно за тонкой стеной спят чуткие соседи. Чимин не знает, что нравится ему сильнее: когда он стонет, как последняя блядь, извиваясь, будто уж на сковороде, или когда, мило постанывая, старается стать меньше, чем он есть. Любые его действия делают член болезненно твёрдым. В том и кроется коварство.       Чонгук, приоткрывая веки, смотрит на него с проникновенной преданностью, не сводя глаз, крепко обнимает, и Чимин ощущает себя готовым сделать для него что угодно. Он под ним. Он его. И нет ничего более правильного, чем это.       Выдержки хватает ненадолго. Чимин оставляет ласку груди до следующего раза.       — Какой же ты красивый, — бормочет он, подтягиваясь и нетерпеливо вторгаясь в рот.       Партнёр ни в чём ему не отказывает, одобряя любое рвение. Его манящие губы делают Чимина голодным до поцелуев. Интересно, как долго он сможет целовать Чонгука. Хотелось бы всю ночь напролёт без передышки.       — Ох, так мило, — воркует юноша. — Сейчас… ты нуждаешься в любви.       Ему не нужно спрашивать или глядеть в глаза, он, словно чувствительный к перемене ветра флюгер, меняет направление. Из рокового искусителя Чонгук становится школьной любовью, о которой в прошлом он мечтал ночами.       Они целуются как пытливые подростки, вступившие в первые отношения, переплетают пальцы и дарят друг другу прикосновения, мало похожие на обычную попытку распалить. Чимин, уже достаточно твёрдый к этому моменту, осторожно покусывая губы любовника, входит до упора. От сладкого и облегчённого «мнх», на которое уходит всё дыхание Чонгука, кидает в озноб. Чужой мягкий живот, который так хочется гладить, подрагивает. Начиная двигаться без промедления, Чимин трахает его, практически не выходя. Ему необходимо просто быть в нём, объятым его руками и ногами.       — Смотри не влюбись, — шепчет Чонгук с такой ласковой улыбкой, что не похоже, будто он предостерегает.       Любить означает быть преданным кому-то одному. Он говорит так, потому что сам никогда не верен? Чёрт возьми, он Демон, что ещё от него можно ожидать? Его жертв наверняка не сосчитать на пальцах сотни рук. Колкое чувство из ниоткуда затапливает грудь. Чимин незаметно для себя увеличивает амплитуду движений, но проникает всё так же нежно и глубоко. Ругает себя. И откуда эта ревность?       Чонгук изумлённо распахивает глаза.       — Любопытно, — бормочет под его по-щенячьи пристальным, жаждущим взглядом.       Ну почему Чимин не может закопать его в пенном ворохе из простыни и одеяла своей кровати, чтобы наблюдать, как он стонет под ним раз за разом?       Легонько толкнув в плечо и вынудив сесть на постели, юноша с повадками настоящего лиса грациозно опускается сверху. Погладив член, тут же прижавшийся к его ягодицам, рукой направляет в себя.       — Я никогда не встречал таких, как ты, — так страстно в губы, делая проникновение в позе наездника ещё более интимным. Выходит идеально до упора.       Чимин не знает, говорит он правду или то, что ему выгодно. Но только от одной мысли, что он каждого, кого затаскивает в постель, обхаживает подобными речами, внутри лишь сильнее зарождается гнев.       — Злишься? — удивлённо произносит Чонгук, так как не ожидал, что его слова вызовут именно такую реакцию. — Ты мне нравишься, но не забывай, что я никогда не смогу принадлежать тебе.       Кажется, он должен делать всё, чтобы одурманивать сознание жертвы и тем самым сотворить раба, но, говоря правду, поступает с точностью наоборот. Почему же?       — Что насчёт договора? Лишь между нами, — оживает, наконец, Чимин, надёжно подхватывая под спину и толкаясь навстречу. Чонгук, вцепившись в загривок, протяжно стонет, но продолжает поддерживать ленивый темп, который он задал вначале.       — Я не заключаю… контрактов.       Уронив голову ему на плечо, он горячо выдыхает в шею. С каждым толчком голос юноши становится слабее, а способность говорить утрачивается. Стоны напоминают набор несвязных сиплых звуков. Не выходит не восхищаться его чувствительностью. Без передышки терзая себя членом, Чонгук умудряется странно на него с плеча поглядывать.       — Я веду себя самонадеянно?       — Нет. Ты быстро привыкаешь, — оставив след от губ в месте между шеей и плечом, Демон проводит носом вверх, целует мочку уха, пустив по телу мурашки, — немного наглеешь, — и у губ заканчивает: — но меня это веселит.       Находясь в нескольких сантиметрах от лица ухмыляющегося Чонгука, Чимин застаёт момент, как оно меняется в момент, когда головка члена особенно сильно надавливает на простату: взгляд на секунду теряет фокус, следом он заламывает брови и кривит рот, не сдерживая стона. Надавливая на поясницу, Чимин задерживает его в этом положении, слыша чужое «Чёрт тебя подери», и интересуется:       — А если стану лучшим среди всех, пойдёшь со мной на сделку?       — Так, ну хватит! — неожиданно останавливает Демон. — Закончим с разговорами… — соскользнув с члена, он ложится набок, с хитрым горящим взглядом поднимая ногу и укладывая ему на плечо, как бы приглашая. — Делай, а не болтай. До лучшего тебе ещё далеко.       Он прекрасно знает, что последние слова лишь подначат. На протяжении года Демон насылал на него сны во всех подробностях. Видя лукавый блеск в глазах напротив, Чимин понимает, чего от него ждут. Раньше он убегал от монстра, от истины, которую тот нёс, но едва сон обернулся реальностью, принимать себя настоящего оказалось слишком хорошо. Чонгук — олицетворение всего того, о чём Чимин боялся думать. Сейчас он перед ним, раскрытый, жаждущий, готовый быть покорным, а голод только растёт.       Он не собирается осторожничать или останавливаться. Ему не терпится узнать, сколь ещё многое ему дозволено.       Чимин словно дорвался. Слетая со всех тормозов, он вдалбливается до болезненных шлепков. Податливый Чонгук вторит его стонам криками, не пытаясь себя заглушать, выгибается усерднее. Конечно, у него лучшая растяжка в мире.       Остервенело трахая распухшую от фрикций дырку, Чимин только успевает рычать:       — Больше смазки.       И её тут же становится настолько много, что хлюпает и стекает по ягодицам, пачкая простыни.       Между сменой поз требует:       — Выгнись. Сильнее!       И Чонгук выгибается, предоставляя лучший вид.       Он позволяет драть себя, как суку, стоя, сидя, лёжа на боку, на четвереньках, у изголовья кровати и не просит передышки, говоря, что устал или больше не выдержит. А Чимин разгорается, как огонь, давая грязному, звериному началу пировать, видя, как он просит проникать глубже, жёстче. И трогательно плачет от ощущений, будто настоящий человек.       Чувствуя, как близок в третий раз, Чимин стягивает волосы Демона на затылке — к концу они вновь перешли на позу собачки для облегчения проникновения — и начинает совершать контрольные мощные толчки. Бёдра Чонгука неожиданно дрожат, он дёргает рукой, непроизвольно надрывая простынь, еле слышно хныкая:       — Чувст…вит…ность… Слиш…ком…       Он кончает первым, задыхаясь под напором оргазма, и Чимин сожалеет, что не видит его удовлетворённое выражение лица. С силой потянув за волосы на себя, он вынуждает Чонгука прогнуться до хруста в позвоночнике, выпадая из реальности. Впившись пальцами в чужое бедро, он достигает пика, продолжая вбиваться. Его яйца окончательно пусты, поэтому оргазм выходит сухим и отбирает последние силы, так что он просто заваливается рядом на кровать.       Чонгук мирно разглядывает его, растрёпанный, заплаканный, измождённый, но всё такой же красивый. Даже если вдруг Чимин захочет двинуться, ничего не выйдет. Тело неподъёмное, он знает, что провалится в сон с минуты на минуту, но не желает терять любовника из виду.       — Ты доволен собой, — констатирует Демон. И он снова прав. Знать, что партнёр получил оргазм только из-за сверхстимуляции простаты, без рук, лишь потому, что Чимин хорошо трахал, благоприятно сказывается на его самооценке.       — Мне удалось заставить тебя кончить два раза за ночь. Я всё ещё недостаточно хорош?       Чонгук пристально глядит некоторое время. В итоге он хмыкает, ничего более не говоря, и легонько спрыгивает с кровати, будто секунду назад не лежал без задних ног. Когда он поворачивается, на нём нет ни капли того беспорядка, в котором Чимин его оставил. Ни засосов на груди, ни укусов на шее, ни следов от ногтей на бёдрах. Он принял тот же облик, и ничего из того, что происходило между ними на протяжении ночи, словно не было. Превосходная игра от начала до конца.       — Давно не чувствовал себя таким сытым, — довольно щебечет Чонгук, рассматривая свои ладони. Вдыхает полной грудью, наслаждаясь ощущениями, и только тогда обращает внимание на него, лежащего в ворохе остывающей постели.       Чимин видит смутно, дрёма уже накатывает волнами. Чужие очертания заметны лишь благодаря свету луны из не зашторенного окна, подсвечивающему фигуру холодным белым. Демон наблюдает за ним свысока.       — Взаправду странный, — наклонившись, тянет задумчиво. — Незачем было так изнурять себя, я ведь и так забираю часть сил. Хочешь умереть? И кому ты что пытался доказать? — качает он головой.       Мочи держать глаза открытыми больше нет. Чимин закрывает их, переставая пытаться держаться на плаву, как вдруг что-то касается лба. Кажется, это Чонгук притрагивается пальцами. Знакомое тёплое чувство, похожее на дуновение ветра, окутывает грузное тело, расслабляя свинцовые мышцы. Он ощущает, как чужая энергия наполняет его, словно вода — пустой сосуд.       — Последний раз, ясно? — слышит он. Следом звук шагов отдаляется в сторону угла. — Как понадоблюсь, зови.       И он растворяется в темноте, оставляя в напоминание о себе запах тягучей солёной карамели и чёрного перца, сигнализирующий о том, что здесь действительно кто-то был, помимо него.       Впервые за последние месяцы Чимина ждëт лишённая кошмаров, спокойная ночь.