Фотография

Это случилось из-за пришедшего Юрия, который, хоть и не переносил её мужа, в сестре своей наоборот души не чаял и заявлялся в их квартиру на удивление не так уж и редко. В любом случае Сумрак привык ощущать в своём временном обиталище ещё одного человека, как и исходящую от него убийственную ауру и недюжинную ревность. Юрий был молод, активен, умён в науке, но глуп в отношении всего, что касалось его сестры. Именно по его глупости Сумрак ощутил неожиданную боль, к которой отнюдь не был готов. Что-то давно разбитое где-то внутри вдруг заболело, и началось это с глупого Юрия, который опять завалился в их квартиру, заставив впопыхах готовить «набор влюблённых». Где Юрий — там всегда суета, а потому он, пытаясь превзойти Лойда Форджера в готовке, ухлопал бутылку с оливковым маслом, навернулся на скользком полу и превратил бедную кухоньку в катастрофу похлеще, чем когда за готовку бралась Йор. Юрий набил на голове две шишки, ушиб руку и порвал рубаху, а ещё вышиб себе последние мозги, ибо радовался своим увечьям, так как смог перетянуть на себя внимание сестры. Йор и правда обеспокоилась его состоянием, а Сумрак был недоволен, ибо этот глупый-глупый юнец заставил её волноваться, чего Сумрак хотел бы избежать. «Хе-хе, ревнуй-ревнуй, Лотти! — думал Юрий злорадно, когда Йор обрабатывала его раны. — А то шибко привык, что находишься в центре её внимания!» Аня, слышащая параллельно и папины мысли тоже, только неопределённо скривилась, прекрасно зная, что до Юрия её папе нет дела, пока тот не представляет угрозу его шпионской натуре. Папа думал скорее о маме, чем о её несносном брате, который опять всё неправильно понимал. Был уже поздний вечер, когда Юрия угораздило вдруг вспомнить, что с собой он приволок одну дюже интересную вещь. Аню и Бонда Сумрак отослал в девчачью комнату, а сам убирался на кухне, пока Йор хлопотала над своим братом. — Как я мог забыть! — хлопнул себя по лбу Юрий и скривился от боли, ибо рукой задел себя же по приобретённой шишке. — Осторожнее, Юрий! — качнула Йор головой, хотя тот уже тянулся к своей сумке. — Что там такого важного? — Смотри, что я нашёл, — глупый Юрий начал сиять ярче начищенного пятака. — Вот! И он вытащил на свет какую-то книгу. Сумрак слушал их вполуха, с долей раздражения оттирая масло от пола, ползая едва ли не на коленях. Ладно за шестилетней Аней, но за великовозрастным дубиной убирать бардак он ещё не подписывался. — Это... альбом? — удивилась Йор, листая страницы. — Надо же... я и не знала, что он сохранился. — Я и сам не знал, — хмыкнул Юрий. — Был проездом в посëлке, где мы в детстве жили, и забрëл к нашей соседке. Тëть Зару помнишь? У неё огород всё тот же, зато все гуси давно передохли. Смертью осточертелых гусей Юрий был наиболее доволен, ибо до сих пор живо воспоминание, как он убегал от этих пернатых подонков, сверкая пятками. — Юрий, — укоряюще покачала Йор головой. — Это у неё он всё время был, — продолжил Юрий, указывая на альбом в женских руках. — Наша мама, оказывается, его у неё забыла, а он там затерялся. Тëть Зара его недавно нашла в своих завалах. Находка эта была поистине ценной. Фотографий времён их детства у них практически не осталось. Сумрак елозил тряпкой по полу и слушал, как они обсуждают друг друга, объединëнные общими воспоминаниями, посмеивались, упоминая какие-то незнакомые имена. — Ты тут совсем ещё кроха, — с улыбкой сказала Йор, смотря на одну из фотографий, где маленькая она качала ещё более маленького Юрия в люльке. — А ты уже в детстве была красивая, — вставил Юрий. — Жаль, что все фотографии чёрно-белые. В то время цветные фото были ещё не столь популярны, ибо не каждый себе мог позволить цветное изображение — всё это стоило денег, которых и так было не слишком много, а после начала войны ещё меньше. Сумрак тем временем убирал со стола осколки разбившейся посуды. А внутри ворочалось то грустное, почти забытое чувство, какое он ощутил при первом знакомстве с Юрием, когда тот весь в крови опирался на свою пьяную сестру. Несмотря на все пережитые невзгоды, они были семьёй — брат и сестра, чью кровную связь не разорвать. Дружные и любящие друг друга, имеющие общие воспоминания, общие фотографии, которые они рассматривают сейчас с таким интересом. У них было что вспомнить. А Сумрак чувствует пустоту. Не осталось тех, с кем он мог бы разделить свои детские воспоминания, а потому они вовсе поблëкли так, что позабылись. — А это ещё что за пацан? — с недоумением спросил Юрий, внимательно глядя на одну фотографию. — Я такого не помню. — Это?.. — немного растерянно протянула Йор, а потом вспомнила: — А, это было ещё до твоего рождения. Мне тут лет... шесть? Около того. Фото было сделано ещё до начала войны. — Ты рядом с этим мальчишкой такая счастливая, — не удержался от фырка Юрий. — Среди твоих друзей или одноклассников не было такого. Кто это? Йор некоторое время молчала. Сумрак не особо придал значение этому. — Я не помню его имени, — призналась Йор с грустью в голосе. — Помню, что мы только один раз с ним встретились на той детской площадке. И это было недалеко от границы с Весталисом, мы с мамой были там проездом. Упоминание вражеской страны заставило Юрия чуток помрачнеть. — Весталец, что ли? — Да, этот мальчик и его мама приехали в пограничный городок ненадолго по работе отца. Тогда границу ещё можно было свободно пересечь. Юрий с ещё бóльшим подозрением оглядел незнакомого мальчика на фото. — А эта женщина рядом с нашей мамой — его мать? — ткнул он пальцем в соседнюю фотографию, где кто-то третий сфотографировал двух женщин, выглядящих как подружки. — Оба светловолосые. — Да, — улыбнулась Йор с какой-то светлой печалью, смотря на свою улыбающуюся темноволосую маму и стоящую совсем рядом с ней приятную женщину. Незнакомка, с которой мама тогда успела найти общий язык, была очень красива — молодая, светлая и элегантная. И улыбка её была добрая и счастливая. — Пока мы с этим мальчиком подружились и полдня вместе провели, наши мамы хорошо разговорились. Юрий никак не мог отцепиться от этого мальчика, рядом с которым на фотографии сестра светилась от радости. Рассматривал его, как жука под лупой. — Рожица будто знакомая, — почесал он подбородок. — Напоминает он мне кого-то... Хотя нет, никого из вестальцев я знать не знаю. Этим фактом Юрий словно гордился — глупый-глупый юный максималист. Сумрак узнаëт в нём себя. Неужели он тоже был таким же противным в свои юные годы? Потом Юрий об этом мальчике совсем позабыл, переключившись на рассматривание фотографий Йор, где она пошла в первый класс. В альбоме были фото моментов до смерти родителей, и к концу на изображениях Йор было не более двенадцати лет, Юрию — около пяти. Когда они долистали до последней заполненной страницы, а дальше увидели лишь пустые листы, то поняли — вот он, роковой переломный момент. Родители погибли, и фото закончились. А последней была их совместная семейная фотография. Сумрак даже закончил убираться на кухне, но решил повременить и не выходить из неё, чтобы не отвлекать.Через прямоугольный проëм между кухней и гостиной он видел, как одновременно потускнели Йор и Юрий, смотря в альбом на последнее фото. Юрий всё это время сидел, положив подбородок на сестринское плечо, и было в этом жесте что-то по-забавному мальчишеское, родственное. Возможно, Сумрак даже завидовал... Юрий ушёл ближе к полуночи. — Здесь оставишь? — спросила Йор, имея в виду альбом с фотографиями. — Ага, — махнул рукой Юрий. — Я его потеряю, зачем он мне в квартире? У тебя надёжнее. Да и у тебя же... кхм, дочка уже имеется, может, ей как-нибудь покажешь. Последнее предложение он пробубнил почти себе под нос, но Йор услышала и улыбнулась. А увидев её улыбку, Юрий понял, что сделал всё правильно. Обнял её на прощание, кинул подозрительный взгляд на стоящего рядом Лойда и закрыл за собой дверь. — Прости, пожалуйста, — сразу стала извиняться Йор, как только шаги брата стихли в коридоре. — Он опять тебе проблем добавил, мог бы оставить кухню на меня, я бы всё убрала. Видя её искреннее беспокойство, Сумрак вдруг уловил какое-то отдалëнное приятное чувство, заставившее его без притворства поднять уголки губ. — Ничего страшного, — поспешил он её успокоить. — Вам было чем заняться. Йор благодарно улыбнулась, неконтролируемо краснея, и ушла в гостиную, где на столике лежал закрытый альбом. Взяв его в руки, она снова полистала страницы, пробегаясь глазами по изображениям, и остановилась на одной фотографии, которую достала из специальной рамочки. Это фото почему-то сильнее всех прочих зацепило её, и Сумрак, стоящий в проëме, признаться, немного заинтересовался. — Скучаешь по кому-то? — спросил он, привлекая внимание Йор. Она повернулась на его голос, держа пальцами фотографию. — Можно и так сказать, — задумчиво ответила она, вновь посмотрев на изображение. — Хотя мы виделись всего один раз, помню, что в тот день мне было очень весело. Подойдя ближе и с разрешения Йор заглянув в фотографию, Сумрак увидел двух детей в песочнице. Темноволосая девочка с ободком явно была маленькой Йор, и он беззвучно хмыкнул — любовь к ободкам у неё с детства. В лёгком платье в цветочек она широко улыбалась, смотря в камеру — видимо, детей специально окликнули, чтобы сделать снимок. С помощью ведëрка она делала из песка городок. — Помню, мы с этим мальчиком так прилипли друг к другу, что наши мамы нас потом с трудом развели. Я всегда стеснялась знакомиться с другими детьми и сидела одна, а с ним почему-то никто не играл, вот он и подошёл ко мне. Сумрак посмотрел на мальчишку — светлолицего улыбающегося блондина. Одетый в тёмные детские шорты, он упирался голыми коленями в песок, до этого копая ров вокруг построенного замка. Шорты эти вызвали у Сумрака далëкую ностальгию — такие были популярны в Весталисе в его детстве. От вида же самого мальчика, его лица и торчащих светлых волос, у него возникло странное ощущение. Как слово, вертящееся на языке, он был каким-то неуловимо знакомым. — Он очень любил в солдатиков играть, — улыбнулась Йор своим довольно скудным воспоминаниям. — Мы создали целую армию, которая защищала замок от дракона. Солдатики... И правда, вокруг по песку их было много раскидано. Однако, увидев их, Сумрак нахмурился. Солдатики эти были шибко знакомы, словно он их когда-то собственными руками держал. Хотя удивляться тут было нечему — такие игрушки производились в Весталисе и были едва ли не у каждого второго мальчишки в то время. Спина покрылась мурашками, стоило только увидеть не самих солдатиков, а стоящую недалеко коробку, из которой их вытащили. На первый взгляд обычная коробка для игрушечного набора. А на крышке — большая наклейка, криво прилепленная детской ручонкой. Сумрак с большим трудом вспоминает своё детство — оно было похоронено под сотнями других воспоминаний. Едва ли помнит по именам старых друзей, названия улиц, чужую внешность — всё это покрылось густым-густым туманом. Он всё потерял, от последнего, то есть своей личности, отказался, а потому забыл очень-очень многое. Он мог сказать, что тёмные детские шорты были популярны в Весталисе, что солдатики были у каждого второго, а странное чувство при взгляде на лицо мальчишки — лишь происки уставшего мозга, но наклейка — нет, такая определённо не могла быть у каждого. Отец крайне редко дарил ему что-то, но однажды отдал коллекционную наклейку, которую тот очень хотел. Сумрак определённо помнит, как, будучи мальчишкой, он приклеил долгожданную наклейку на коробку с набором любимых игрушек. — С тобой всё хорошо? — спросила Йор, заметив, что он остолбенел совсем рядом с её плечом. — М? — Сумрак дрогнул и поспешил улыбнуться. — Да, всё в порядке. А сам в это время был в ужасе. Редко он чувствовал собственное сердцебиение где-то в горле. До него только дошло, что мальчик, стоящий голыми коленями в песке — это он. Маленький он, мальчик с добровольно забытым именем, воплощение личности, от которой Сумрак отказался. Это он, и он смотрит на него, находясь по ту сторону фотографии, в замершем навечно моменте. Он широко улыбается, светится детской беззаботностью, а смотрит прямо в камеру — в душу Сумраку спустя двадцать лет. — Он, кажется, на год или два старше меня был, — пыталась вспомнить Йор, не зная, что нечто внутри Сумрака рядом с ней заболело, заныло, как потревоженная рана. На какое-то время он и дышать перестал. — Очень милый мальчик. Венок мне сплëл из ромашек и сказал своей маме, что женится на мне, — она тихо засмеялась, силясь откопать в своих воспоминаниях больше подробностей. — Она ему ответила, что для начала нам нужно вырасти. Сумрак не помнит никакой поездки в пограничный город Остании, никакой песочницы и игр в солдатиков и дракона, не помнит ни венков, ни собственных слов о женитьбе, даже свою детскую внешность. Он не помнит её. Не помнит Йор, хотя, судя по фотографии, подружился с ней в детстве. У него ничего не осталось, ни одной фотографии. Он не помнит отца, не помнит внешность матери. Но как так получилось, что он видит своё фото в, казалось бы, совершенно чужом месте, на территории вражеской страны?.. Это фото двадцать лет хранилось в останском доме, в чужом семейном альбоме. И оно вернулось к нему спустя два десятилетия. Он в ужасе. Он не был готов к возвращению в довоенные годы. — На следующий год началась война, — тихо сказала Йор, смотря в глаза улыбающемуся мальчику. — Интересно, если бы её не случилось, мы бы встретились ещё раз? Надеюсь, он выжил. Она не знает, что тот мальчик давно мёртв. Мёртв, и Сумрак похоронил его собственными руками, отказавшись от той личности. Тот ребёнок давно разлагается под слоем пережитых кошмаров, не удостоившись даже гроба. Он погиб, породив Сумрака, и остался где-то под завалами призрачного вестальского городка, рядом с рухнувшим домом, под чьими обломками осталась его мать. Это фото с его лучистым улыбающимся лицом должно быть на его могиле. — Можно? — едва слышно спросил Сумрак, указав на альбом. — Конечно, — улыбнулась Йор, вложила фотографию обратно на её место и отдала ему закрытый альбом. — Ты смотри, а я в ванную. Он только заторможенно кивнул. Когда Йор скрылась в коридоре, он опустился на диван, вдруг почувствовав, как дрогнули колени. Его столкнули лбом с тем, к чему он даже не думал возвращаться, и это вызвало боль. Внутри что-то сжимали, царапали, мучали, намереваясь вывернуть наизнанку. Долей оставшейся рабочей рациональности он понимал, что ему не стоит ничего смотреть, ничего вспоминать. Это было и это прошло, а ещё это никогда не вернётся. Но он не смог остановить себя, когда стал листать страницы альбома — его тянули, его звали. Его звал тот похороненный мальчик, на костях которого вырос сам Сумрак. Много детских фотографий Йор, на каких-то снимках у неё нет передних молочных зубов. Вразброс появились и фото Юрия, а также их родителей и трëхцветной кошки. Он нашёл ту самую страницу. Полминуты собирался с мыслями, прежде чем открыть те фотографии. Вновь осмотрел снимок с двумя детьми в песочнице. Какой абсурд. Не бывает так. Из миллионов граждан Остании не мог он в детстве познакомиться именно с Йор, с которой теперь по заданию состоит в фиктивном браке. Слишком сказочное совпадение, и это вовсе не он на этом изображении, а какой-то похожий мальчик. Мальчик, который, как и он, носил тёмные шорты, играл в солдатики и хотел ту же самую коллекционную наклейку. Он такой же светловолосый и наверняка голубоглазый, но в Весталисе таких много, в отличие от Остании. Сумраку больно, и он надеется, что это какой-то чужой, незнакомый ему человек. Но, переведя взгляд чуть в сторону, на соседнюю фотографию, он почувствовал, как надежда эта разбивается над головой. Две улыбающиеся женщины, похожие на подруг, смотрели ему в глаза. Темноволосая — явно мать Йор, она на неё очень похожа, а рядом... Неожиданно защипало в носу, словно готовясь к пролитым слезам, хотя глаза оставались сухими. Сумрак помнит свою мать как сильную женщину, рядом с которой он всегда чувствовал себя в безопасности. Почти не помнит её голос, лишь мотив колыбельной, которую она ему пела. А внешность и вовсе забыл, но был уверен, что она очень красивая. И правда. Высокая, стройная, светлая и элегантная, какая-то утончëнная, словно фарфоровая фигура. Увидев её, Сумрак понял, что на фотографии в песочнице точно он. Ведь теперь, когда вырос, внешне он стал очень похожим на неё. Будто мужская и женская версии одного и того же человека. Она смотрела ему в глаза спустя двадцать лет, когда ни её самой, ни её любимого сына уже не было в живых. Однако она смотрела так, словно знала, что её мальчик не мёртв, он жив и спрятался где-то в Сумраке. Интересно, она бы разочаровалась, если бы узнала, кем он стал? Как бы она отреагировала, если бы узнала, что он и правда женился на той девочке, когда вырос, только брак этот фальшивый? Ещё и ребёнка из довольно корыстных целей из приюта взял. Ей, наверное, было бы за него стыдно. Он не мог больше смотреть на неё, складывалось ощущение, будто она выворачивает его душу наизнанку. Закрыл альбом и откинулся на спинку дивана, пряча лицо в ладонях. — О, господи... — едва слышно простонал он. Глупый Юрий. Всё из-за него. Сумрак чувствует себя разбитым, растоптанным, но улыбается с таким видом, будто воспоминания вовсе не его ломали только что, когда в гостиную вновь заходит Йор. Тёмные волосы возле её лица влажные — она умывалась. А он смотрит на неё и не может отделаться от мысли, что именно она разделила с ним часть его воспоминаний, которые он сам даже не помнил. А потому воспринимать её он стал немного иначе, за этот вечер из-за одной фотографии Йор стала ощущаться ближе, чем ранее. Или же Сумрак чувствует себя уязвимым — лучше бы не осталось никого, кто помнил того мальчика. Он бы так и остался навечно всеми забытым, похороненным и исчезнувшим в хаосе войны. Йор не осознаёт, что тот мальчик ютится под множеством масок, под личиной шпиона — он не мëртв, но спрятан надëжно и глубоко. И он смотрит на неё спустя двадцать лет всё теми же голубыми, но уже не блестящими глазами, в радужках которых вместо детской беззаботности пережитая боль — её целое море. Йор не может понять, почему её муж улыбается ей так легко и беспечно, но глаза его грустные. Быть может, отдалённо она ловит себя на мысли, что Лойд Форджер напоминает ей её давнего друга — когда он улыбается, однако не всегда. Бывают у него улыбки особенные, кажущиеся более искренними и чистыми. И тогда в лице взрослого мужчины проскакивают черты мальчишки, имя которого она забыла за двадцать лет. Сумрак редко помнил свои сны, зачастую ему снились только кошмары, с которыми он уже свыкся. Но той ночью, заснув ближе к утру, после пробуждения он помнил — ему снилась темноволосая девочка в ромашковом венке. И песочница с разбросанными солдатиками. Он не знает, всплывающие воспоминания ли это или просто сон, вызванный его встревоженным фотографиями мозгом, но в груди сгустилось грустное, тёплое чувство чего-то очень приятного, но ушедшего. Быть может, это был отголосок забытого детства, но в ушах эхом раздавался постепенно утихающий детский смех. Стоило открыть глаза — вместо останского городка на границе, зелёных деревьев и ромашек Сумрака окружили стены его комнаты. Сквозь закрытые шторы уже пробивался яркий свет, и он нахмурился, чувствуя отличие от предыдущих дней. Уже стихший в ушах детский смех вдруг возобновился, но уже наяву и вперемешку с радостным собачьим лаем где-то за дверью. «Аня ведь никогда не просыпается так рано по утрам, особенно в выходной», — подумал Сумрак, а потом понял, что именно его смутило. Подскочил на кровати и посмотрел на часы — и правда заспался, так поздно он давно уже не вставал. Повезло, что пока его не назначили на очередное задание. Стоило ему выйти из комнаты, из-за угла тут же вырулила смеющаяся Аня верхом на Бонде. — Папа встал! — голосисто оповестила она, а потом, спрыгнув с собаки и чуть не упав, привычно повисла на ноге Сумрака. — Доброе утро! Ощущение из сна ещё живо, и Аня явилась ему как детский образ. Детство Сумрака давно закончилось, вернее безжалостно оборвалось, когда ему не было и десяти, однако у Ани оно только началось. Она смеётся так же беззаботно, как когда-то смеялся он сам, и внутри крепло желание защитить этот смех, защитить не только детство всех нынешних и будущих детей, а конкретно её. Аня смотрела на него снизу вверх своими большими зелёными глазищами, как вцепившийся в штанину котёнок. — Доброе утро, Аня, — поднял Сумрак уголки губ, совершенно не притворяясь. Машинально погладил её по розоволосой голове — этот жест стал едва ли не привычкой. Он ушёл в ванную, а Аня вместе с Бондом ускакала на кухню. Затем придя туда, он увидел Йор, раскладывающую тосты по тарелкам. Хоть они и знатно потемнели, но, тем не менее, были менее горелыми, чем раньше. — Ах, доброе утро, — отвлеклась Йор, едва не разбив о край стола банку с джемом, и неловко скривила губы. — Не хотела тебя будить. Прошлый вечер дался Сумраку тяжело, однако теперь становится легче, словно верёвки, стягивающие его грудную клетку, постепенно ослабевают. Тихо развязываются узлы, падают на пол, позволяя наконец спокойно вздохнуть. Они могут оплакивать своё детство, так жестоко оборванное. Класть цветы на собственные детские могилы, жалеть тех детей, какими они были и которым пришлось столкнуться с тем, что даже для взрослого будет кошмаром. Однако они продолжают жить дальше, и Сумрак, смотрящий на Йор, которая неловко пытается помочь ему приготовить омлет, и на Аню, что под шумок скармливает горелый хлеб Бонду, понимает, что ощущаются эти моменты не менее тепло и ярко, как беззаботные времена более двадцати лет назад. В общем хаосе эти мгновения нужно особенно ценить. На тумбочке, недалеко от цветных фотографий семьи Форджеров, лежит тот альбом, который принёс Юрий прошлым вечером. Так странно осознавать, что дети с чёрно-белых фотографий давно уже выросли — и вот они, рядом, на цветных изображениях. Даже смешно, что вновь вдвоём. Сумрак смотрит на Йор, стоящую с ним плечом к плечу, и вдруг ловит себя на одной мысли. Ей и правда идут ромашки. Он знал это двадцать лет назад, знает и сейчас.