Три раза, когда Броня думает, что Сееле её ненавидит

— Думаю, я чем-то её обидела. Пела рядом хлюпает соком. Длинные ногти Сервал стучат об экран мобильника — это звучит как асмр, и в любое другое время Броня сосредоточилась бы на этом звуке, чтобы успокоить разум, но сейчас она слишком перегружена мыслями и сомнениями, чтобы обращать внимание на такие мелочи. — О, съезд байкеров уже через месяц… — Ты меня не слушаешь, да? — вздыхает Броня и сердито ломает печенье. Это максимум того, что она может себе позволить на людях. — Я не могу понять, что я сделала. Мы ведь даже и не общались толком… — Напомни-ка, — Пела отставляет стакан с искусанной трубочкой и подпирает щеку, выглядя так, словно вот-вот уснет. Впрочем, это не слишком удивительно, учитывая процентное соотношение сна и учебы в её графике. — Ты говорила, что она кинула в тебя… булочкой? Сервал смеётся, все еще не отвлекаясь от телефона. Броня едва сдерживает желание запустить чем-нибудь в неё тоже. — Да, — отвечает сухо, подвигая к себе слойку, завернутую в бумажный пакет. — Она забрала её первой, а я не успела убрать руку. И когда она увидела это… Вообще-то, справедливости ради, Сееле Воллерей не то чтобы пыталась её обидеть — так утешает себя Броня. Сееле Воллерей, несмотря на свой резкий нрав, не такой человек, чтобы швыряться в других булочками или чем-либо еще без каких-либо объяснений. Она могла без предисловий сказать что-то вроде «я взяла её первой — она моя. Аргументы против? Нет? Вот и отлично, бери себе другую» — но сейчас перед ней лежало вещественное доказательство того, как на глазах у нескольких студентов — свидетели не соврут! — Сееле обернулась, уставилась на Броню так, словно впервые в жизни её увидела, отбросила несчастную булочку как раскаленный кусок угля и вылетела из очереди, забыв про поднос. Как это можно логически объяснить?.. Она вздыхает и упирается лбом в ладони — ставить локти на стол нельзя, так мама говорит, но мамы здесь нет (и слава богу). — Ладно, — говорит рассудительная Пела. У Брони были на неё некоторые надежды, но та скорее закатит глаза и уткнется в свой недописанный доклад по экономике, чем будет вместе с ней размышлять о том, не сошла ли с ума Сееле с факультета международных отношений. Надежды Брони рассыпаются карточным домиком, и с этим уже ничего не поделать. — Мы сошлись на том, что она чокнутая. Этот вопрос пока закрыт. — Но мы не… — Ну а ты зачем купила еду, которую она оставила? Они смотрят на её заполненный поднос. Между прочим, довольно тяжелый — особенно если тащить его через весь кафетерий к дальнему столику у окна, каждую секунду рискуя в кого-то врезаться. Откуда у студентов вокруг столько энергии? У них разве нет пар и целой горы домашней работы? — Я… — Броня замолкает, ощущая себя преступницей под двумя допросными лампами. Пела хмурится. Сервал выглядит позабавленной. Она откашливается и пробует еще раз: — Я просто хотела отдать ей. Ну. Она, наверное, осталась голодной, раз ничего даже не взяла. — Какая прелесть, — бормочет Сервал. Её ногти стучат по стеклу еще более активно. — Отличная идея для фанфика, а, Пела? Я запишу! Пела краснеет — от ушей до шеи заливается алым, даже очки будто бы немного запотевают от смущения. Шипит сдавленно: — За… замолчи, я не… Не вслушиваясь более в их спор, Броня тщательно проверяет, хорошо ли закрыты контейнеры. За них пришлось немного доплатить, но это пустяки — ей нравится представлять, как приятно удивится Сееле, когда получит обратно свою еду. Её эмоции — яркие и выразительные — всегда вызывают странное чувство, похожее на щекотку в животе. Жаль только, что видит их Броня исключительно со стороны, ведь Сееле не особо рвется с ней дружить или даже завязывать разговор. Всем известная истина без исключений: если где-то появляется Броня Рэнд, Сееле Воллерей ты там точно не найдешь. Народ в кафетерии постепенно рассасывается, разбредается уныло по аудиториям, теряя всю свою накопленную энергию. Броня листает расписание на сайте университета, сверяется с наручными часами и поднимается с места. Пара у нужной ей группы начинается через двадцать минут — как раз хватит, чтобы добраться до корпуса, отдать еду и, в идеале, перекинуться хотя бы парой слов. Она чувствует себя странно взволнованной — ощущение похоже на то, что возникает перед сложным экзаменом, когда вот-вот наступит твоя очередь отвечать. Захочет ли Сееле говорить с ней и брать от неё что-либо? Захочет ли вообще видеть? Сееле нравится ей — нравится тем видом симпатии, когда ты еще не знаешь недостатков человека, но уже находишь в нем какие-то достоинства, и чувствовать себя единственной, кому это нужно, немного печально. Совсем чуть-чуть (нет). Пела и Сервал смотрят на неё с жалостью психиатров, обещают занять в аудитории место и уходят, о чем-то увлеченно перешептываясь, а Броня пытается скопить в себе сил и смелости, чтобы говорить твердо и не смущаться под взглядом Сееле. У неё очень красивые глаза — темно-синие, что вечернее море в глубине, — но взгляд тяжелый и пронзительный, словно она уже знает все, что ей скажут, и мысленно потешается. Броня не уверена в беспристрастности и объективности своих суждений, но, кажется, когда Сееле видит её, то становится еще более суровой. Почему?.. Она убеждается в своих догадках, когда входит в чужую аудиторию. Сееле сидит на краю стола, качая ногами как ребенок: распущенные темные волосы, широкая улыбка, вся открытая и расслабленная для друзей, — но стоит ей увидеть Броню, как эта расслабленность костенеет, превращается в напряженный камень. Броня сжимает губы, чувствуя, как обида собирается внутри в колючий комок. Что она сделала? Чем это заслужила? — Какой неожиданный сюрприз… Что-то случилось? — интересуется мягко Наташа, лучшая подруга Сееле. Броня слышала слухи, что с тех пор, как Сееле в младших классах переехала в Белобог откуда-то из Эстонии, они постоянно ходили вместе. Никто из местных задир не рисковал связываться с Наташей: несмотря на внешнее тихое добродушие, она была вполне в состоянии надавать под зад, а в союзе со своей боевой подругой и вовсе превращалась в машину для убийств — как в песне Алены Швец, где «подумай и поберегись». А вдруг, думает Броня — холодок по спине, — на самом деле я обидела вовсе не Сееле, а Наташу? Тогда все выглядит вполне логично: невзлюбить неприятельницу лучшей подруги, но открыто не вредить по её же просьбе. Она мысленно перебирает все те случаи, когда сталкивалась с Наташей — не то чтобы их было много, — но загадку это не решает от слова совсем. За все время учебы в одном университете что с Наташей, что с Сееле они перекинулись буквально двумя десятками слов, большей частью «привет», «пропусти, пожалуйста» и «хорошего дня». Кто-нибудь в здравом уме обижается на «хорошего дня»?.. — Привет. Я просто… Ты ушла из кафетерия и забыла поднос, — говорит она, с гордостью замечая, что звучит вполне уверенно. Даже голос не дрогнул — так держать, Броня Рэнд! — Если это из-за меня, то… Я подумала, что это неправильно — остаться голодной после того, как пришла поесть. Мысли начинают путаться — Сееле не отводит взгляда, а глаза у неё все такие же синие, и вся она такая серьезная, что Броня понимает — пора заканчивать, пока в ход не пошла совсем уж полная чушь. — Это твое, — она сует два контейнера в руки Сееле, машинально принявшей их и прижавшей в груди словно сокровище, и отступает, упираясь поясницей в край стола на соседнем ряду. — Приятного аппетита. Извини, если… В общем, хорошего дня. Вам обеим. И вылетает из аудитории так, будто за ней гонятся демоны, а по пути к своему корпусу прокручивает и прокручивает безостановочно лицо Сееле, её распахнутые глаза, порозовевшие скулы и приоткрытый рот — доли мгновения, прежде чем Броня развернулась и ушла. Она хотела что-то сказать? Может, не следовало так спешить и сначала дождаться ответа? Впрочем, что сделано, то сделано — так обычно говорит бизнес-гуру Коколия Рэнд, и Броня пробует передать себе хоть долю материнской уверенности во всех своих действиях. Мама, думает она, точно не стала бы так робеть — она бы пришла, села напротив и сказала «никто никуда не уйдет, пока мы с тобой не поговорим». Броня только учится быть похожей на неё — но получается пока со всеми, кроме одного-единственного человека. Небо разражается холодным апрельским дождем, стучит по стеклам, пока Броня застегивает куртку в прихожей, упираясь спиной в шкаф. Последнее, чего ей хочется этим утром — ехать в университет. Такси безжалостно отсчитывает время ожидания. — Точно не нужно положить завтрак с собой, зайчик? Знания и голод плохо сочетаются, — спрашивает голос мамы со стороны кухни; она выходит в коридор, зевая, в халате и без косметики — Броня единственная, кто может видеть её такой, и это каждый раз отзывается изнутри теплом. — Все в порядке, поем после пары. Люблю тебя, — она целует мать в щеку и выскакивает на лестничную площадку, затягивая потуже капюшон. Шаги дробью разносятся по этажам. В списке «самое ужасное утро» она, подумав, выбирает четвертое место. — Мама все же успела? Вокруг скрипят стулья, стучат подошвы о деревянный пол. За окном все еще дождь, отчего даже под лампами в аудитории свет рассеянный и тусклый. Тоскливый. Броня отодвигается с прохода, озадаченно разглядывая содержимое рюкзака. — Ты чего зависла? — утренний холод не помешал Сервал надеть короткую юбку, и иногда Броня даже завидует её умению абсолютно игнорировать окружающий мир в потакании своим желаниям. Низенькая Пела, закутанная в водолазку и толстовку сверху, тяжело вздыхает — на контрасте она выглядит как шарик. — Мир вызывает Броню. Пара закончилась, ты же в курсе? — Я знаю, — ворчит она, отмахиваясь, и достает контейнер, которого утром, когда собирала рюкзак, там точно не было. Внутри, кажется, смесь из спагетти и овощей — лишь догадки, но выглядит вполне аппетитно. — Вот это откуда? Подруги переглядываются. — Странная ты какая в последнее время. Кто еще может положить тебе еду, кроме тети Коколии? — Мама не любит лапшу. Никогда её не готовит. Кто-то трогал мой рюкзак, пока я выходила. Она смотрит по сторонам. В помещении вместе с ними лишь два человека: активистка Анна, которой нет никакого дела до Брони, и скромник Франц, то и дело пишущий Сервал в личку всякие глупости и недавно оказавшийся из-за этого в черном списке. На мгновение она позволяет себе подумать про опосредованную месть подруге через неё, но тут отбрасывает эту догадку. Нет, Франц бы точно на такое не решился. — Мы были с тобой, — замечает резонно Пела, поправляя очки, — так что тут не советчики. Почти все уже разошлись, дождемся следующей пары и поспрашиваем, кто-то наверняка видел. И… я бы не стала есть неизвестную еду, которую непонятно кто оставил и непонятно из чего сделал. Лучше не открывай. Она выглядит действительно встревоженной, и Броне кажется милым то, насколько подруги за неё переживают. Какой гений стал бы подкладывать отравленную лапшу посреди университета, думает она, но вслух не говорит — проглатывает вместе с голодной слюной. — Кто бы это ни был, вряд ли он так просто сознается, иначе в таинственности нет никакого смысла, — вздохнув, засовывает еду обратно, чувствуя, как жалобно урчит желудок. Только хуже стало — вроде и висит груша, а скушать пока нельзя. Сервал отводит взгляд от залитого водой окна. Усмехается: — Зачем ждать, если можно спросить уже сейчас?.. Хорошо я выгляжу? Если бы Броня не знала свободолюбивый характер Сервал, то была бы искренне удивлена, почему та до сих пор свободна: парни провожают её завороженными взглядами, когда она проходит мимо, подсовывают билеты на рок-концерты, когда узнают об её увлечениях, а капитан университетской баскетбольной команды Данн посвящает ей каждую свою победу, но она лишь смеётся, отмахивается, возвращает билеты, тонко улыбается в ответ, играет на электрогитаре на фестивалях — черная кожа и металл, — и подходит к ним, лишь когда что-то нужно кому-либо, кроме неё самой. Броня обожает её. Правда обожает. — Значит, заходила девушка? Как она выглядела? — спрашивает Сервал, присаживаясь на краешек стола. Франц, пойманный почти у самых дверей, гулко сглатывает, на мгновение опускает взгляд ниже её шеи и тут же покрывается алыми пятнами. Анна делает вид, будто все еще копается в сумке, то и дело с любопытством поглядывая в их сторону. — Т… темные волосы, — наконец выдавливает он дрожащим голосом. — Длинные. С-симпатичная. — Во что одета? — Сервал склоняется ближе. Броне действительно жаль этого добряка — он выглядит так, будто готов умереть прямо здесь. — Что-то сказала? — Ну… Шорты вроде, футболка… Зашла, положила и вышла. С ней была еще одна, стояла у дверей. — Вот спасибо! — Сервал хлопает в ладоши, выпрямляясь, на лице — невинная улыбка, словно не она только что пыталась довести одногруппника до приступа. — Теперь все ясно! — А что происходит? — спрашивает Анна, но Сервал обращает на вопрос внимания не больше, чем на оконную раму — спрыгивает со стола и возвращается к Броне и Пеле. — Ты тоже догадалась, правда? Броня одновременно хочет и боится ошибиться. — Это оставила Сееле, — не веря самой себе, произносит она медленно. Контейнер в руках вдруг приобретает особую ценность. Она с трудом дожидается большого перерыва. В столовой шумно и суетливо, как и всегда, они с трудом находят незанятый столик. Броня, вооружившись вилкой, не сводит с контейнера глаз. — И зачем вся эта таинственность, — не успокаивается Пела, пытается забрать его, но та не дает, уворачивается. — Мне не нравится эта ситуация, не вздумай открывать. Сервал с ней не соглашается: — А что такого? Может, она просто постеснялась отдать лицом к лицу. Или спешила. Куда важнее тот факт, что она вообще как-то ответила на проявленную к ней доброту и тоже купила тебе еды. — Я все еще думаю, что это странно. — А как по мне, довольно мило. Они смотрят на Броню, которая в этот момент как раз сует вилку в рот: сливочный вкус, спагетти мягкие и немного клейкие. Добро возвращается добром в самый подходящий момент, думает она, слизывая с нижней губы остатки соуса, и лишь позже понимает — что-то не так. — Ты чего? — Пела вздрагивает, когда она вскакивает с места, отбросив вилку. — Что такое?.. Вызвать скорую? Я же говорила — что-то нечисто! Они бегут следом за ней, оставив сумки и тарелки, ждут у дверей, пока она выплевывает все в унитаз и торопливо полощет рот. На языке остается кисловато-сладкий привкус, слишком знакомый — она знает, что уже через десять минут горло будет неистово зудеть, глаза покраснеют, а язык немного распухнет. — Морепродукты, — говорит коротко, и это все объясняет - подруги прекрасно знают про её аллергию. О том, что произошедшее - не случайность, даже думать не хочется. Но от этой мысли избавиться уже не удается, и остаток дня Броня вновь проводит в сомнениях. Неужели претензии Сееле к ней настолько велики, что она готова пойти даже на такую подлость? Две недели проходят относительно спокойно: начинается неделя науки, и все заняты либо своими проектами, либо попыткой как-либо от них отвертеться. Броня больше не видит Сееле, и это вызывает одновременно ноющую под кожей тоску и легкое облегчение — она все еще не знает, как реагировать на произошедшее ранее. — Ты серьезно снялась с участия в последнюю неделю? — Пела злится, и это видно, но Броня за годы дружбы давно научилась различать виды и степени её злости. Эта — скорее укоризненная, с ноткой разочарования и стремлением заблудшую душу вернуть на путь истинный. Злость наставника, злость родителя. Пела не является ни тем, ни тем, потому Броня ничтоже сумняшеся решает пропустить тираду мимо ушей. — У тебя уже проведено целое исследование, нужно только подвести расчеты в выводах! — Я не хочу, я устала, — отвечает она в сотый уже раз. — В этом году я в это лезть не буду. Она старается. Правда. Её мать — умная женщина, добивающаяся всего, чего пожелает, и Броня искренне пытается быть достойной: отличные оценки, хорошая репутация, участие во всяческих мероприятиях, даже если от них тошнит и потом приходится восстанавливать нервы неделями. Это легко, говорит она скромно на семейных торжествах, когда мама вновь хвалится её успехами перед друзьями и родственниками; старается не замечать завистливо-презрительные взгляды их детей. В школе у неё не было друзей, потому что никому не хотелось стоять на заднем плане, где-то в тени замечательной и правильной до мозга костей Брони Рэнд, и лишь здесь, рядом с Пелой, способной разделить ношу постоянной отличницы, и Сервал, научившей особой философии «да плевать вообще», она смогла почувствовать себя частью коллектива, а не куклой на полке. А всякие семинары, на самом деле, она всегда терпеть не могла. — Да что с тобой такое? Это же столько работы впустую… Да и преподаватели так на тебя надеются… Ну хочешь, я сама доделаю? Тебе останется только выступить! Пела милая. Она заботится о своих друзьях, она хочет как лучше — но её понятия «лучше» Броне известны слишком хорошо. Она обнимает её за плечи, усаживая рядом, говорит мягко и проникновенно — как с ребенком, — объясняет размыто, в какое место университет может засунуть свои научные конференции и семинары, и в какое засунула бы она, будь чуть менее воспитанной. Пела выглядит искренне расстроенной, но понимающе кивает и обещает объяснить всем, что она просто слишком занята, чтобы избежать лишних вопросов. Броня обнимает её снова и мысленно выдыхает с облегчением. — Ты определись, пожалуйста, — говорит Пела спустя четыре дня, когда будит Броню в девять утра в субботу. Броня вопросительно бормочет, утыкаясь лицом в подушку, и надеется, что лингвистические знания Пелы достаточно хороши, чтобы разобрать в этой мешанине слова. — Я что, убеждала преподавателей в том, что ты ну очень занята, не успела подать заявку и не можешь участвовать в неделе науки, чтобы в итоге ты просто взяла и, никому ничего не сказав, снова выдвинулась в докладчики? Я теперь выгляжу как дура, Броня! — Что?.. Я ничего не делала. Броне требуется минута, чтобы мозг осознал услышанное. — Я ничего не делала! — почти кричит она, резко присаживаясь на постели и не обращая внимания на сдавившую виски головную боль. — Пела, что это значит? — Откуда я знаю, что это значит? — возмущается та в ответ. — Сегодня я вновь увидела тебя в списках. Броня убеждается, что она не лжет — её имя есть как минимум в двух секциях. Внутри что-то ломается, болезненно и неотвратимо. Уже поздно исправлять ситуацию. Она сбрасывает звонок, накрывает голову подушкой и кричит. — Я готова поставить свою гитару, что это опять та девчонка Воллерей, — уверенно заявляет Сервал в понедельник. Она мается от скуки рядом, пока Броня с неоценимой помощью Пелы торопливо доделывает свою презентацию. Словно мало было нагрузки до этого. — У неё явно не все дома. Что ты ей сделала? — Хороший вопрос, — бормочет Броня, разминая уставшие пальцы. — Я задаюсь им уже несколько месяцев, если ты помнишь. — Нужно поймать её в уединенном месте и поболтать по душам, сколько можно портить тебе жизнь? О, я могу попросить брата, пускай его друзья из кадетского её немного припугнут! — Что за варварство, она же беззащитная девушка! — Кто, она?.. Боже мой, Пела, да я же не всерьез! Я пошутила про «припугнуть»! — Стоп. Хватит! — прерывает их Броня, массирует пальцами веки. Голова гудит, в горле — горький комок обиды. Ранее она все же берегла маленькую надежду, что когда-нибудь они с Сееле все же смогут хотя бы подружиться (не мечтать о большем, не мечтать), но сейчас начинает невольно задумываться: а вдруг Сееле узнала об её неловкой и неприличной симпатии? Вдруг подобное кажется ей отвратительным, и все происходящее — лишь попытки без слов показать Броне, что подобное невозможно? Она вздыхает — тяжело и долго, — и роняет голову на сложенные руки. Говорит приглушенно: — Мы не будем ничего делать. И больше не говорим об этом. Никогда. Броне кажется, что последние недели похожи на театр абсурда. Все мешается в голове: учеба, доклады, глупые сплетни, шепотком передаваемые по университету, проблемы подруг. Сееле. Которая, как оказалось, выступает в той же секции на пару человек раньше. Которая, как оказалось, действительно та, кто просил за неё в деканате. Месть? Зависть? Попытка превзойти? Броня едва не сходит с ума, пытаясь понять, что ею движет, и даже Коколия в конце концов замечает подавленность дочери. — Расскажи мне, что случилось, зайчик, — просит она, ставит фильм, который и без того смотрели вполглаза, на паузу. В гостиной полумрак — лишь синяя подсветка, отбрасывающая на стены дрожащие тени. — Ты очень грустная в последние дни. До каникул совсем немного, остался последний рывок… Или что-то другое? Броня не рассказывала маме про Сееле — да и не то чтобы было о чем, — ведь та все еще оставалась представительницей консервативного поколения, где все должно быть по непонятно кем выдуманным правилам. Однако сейчас, привалившись к её теплому плечу, пахнущему духами и сладким гелем для душа, она просто хочет услышать какой-нибудь взрослый и серьезный совет. — Есть человек… которому я, возможно, чем-то не нравлюсь. Может, я сделала что-то не так, и мне бы не хотелось продолжать этот конфликт, но все становится только хуже, а я не могу поговорить с этим человеком, потому что… потому что… Она замолкает, сглатывает тяжело, не в силах продолжить. Тыкается матери в плечо, словно слепой новорожденный котенок, осознавая вдруг, как устала. Ей хочется спрятаться под одеялом и забыть про все, не думать больше ни об обязательствах, ни о тревогах. Сееле, Сееле, Сееле, думает она почти сердито, да что же такого в этой Сееле, что я никак не могу выкинуть её и её глупые выходки из головы? — Ну, — в голосе мамы нотки сомнения человека, который знает, что получил не всю информацию, но придется строить из того, что есть, практически вслепую, — любую проблему легче разобрать, когда ты знаешь все её составляющие. Я же учила тебя: поезд начинается с головного вагона, у любого следствия есть причина. Эту причину не всегда легко найти, но пока ты этого не сделаешь, полную картину увидеть не сможешь. — Думаешь, мне все же стоит с ней поговорить? — спрашивает Броня неуверенно, приподнимая голову. Она представляет Сееле с её темным взглядом и насмешливым изгибом губ, с её резкой прямотой на грани грубости, с её… Она кладет голову обратно. Как же все плохо, думает обреченно с этим нежным трепетом в груди, как же тут все плохо… Мама гладит её по голове. Она ничего не говорит, но Броне уже и не нужно слов. Он продолжает свое преследование. Он следует за ней в коридорах университета, мелькая среди людей то там, то тут. Он садится неподалеку в кафетерии. Даже когда она идет домой, распрощавшись с Сервал и Пелой у ворот, его присутствие ощущается за спиной, и это заставляет её не на шутку тревожиться. Она знает, как он выглядит: высокий, худощавый, в очках, с бараньими влажными глазами и большим ртом. Интеллектом не блещет, судя по всему — в шпионы бы точно не взяли. Сначала она думает, что ему просто что-то нужно, но стесняется подойти, но время идет, текут дни, его жесты становятся все болеет нервными, он все чаще хватается за мобильник, но продолжает следовать за ней по пятам словно безмолвный страж. — Тайный поклонник? — предполагает Сервал, обмакивая наггетс в сырный соус. — Он выбрал определенно не лучший способ. На обеденном перерывае они устраиваются в углу на втором этаже Бургер Кинга, откуда открывается прекрасный вид на большую часть зала, и долговязый преследователь находится в настолько открытом положении, что, будь Броня снайпером, ей не пришлось бы даже целиться. — Сомневаюсь, — отвечает она, подцепляя вилкой выпавший лист салата. От привычки есть бургеры по частям не получается избавиться уже который год. — Он выглядит скорее как ребенок, которого заставили делать нелюбимую работу. Не похож на влюбленного. Сервал хихикает. — А ты у нас эксперт по тому, как выглядят влюбленные? — поддевает она. Броня делает вид, будто бросает в неё котлету. — Девочки, он меня пугает, — Пела огибает соседний столик и присаживается на стул напротив. — Я сейчас специально дважды прошла мимо него, в туалет и обратно, и знаете что? Он не просто за тобой таскается — он тебя фотографирует. Сервал давится колой. Броне кажется, что кусок курицы в глотке превращается в ледяной камень. — Ты уверена? — Я сама видела, как он это сделал! — Все, с меня хватит! — Броня отодвигает поднос и пересекает зал так стремительно, что все вокруг смазывается в невнятное пятно. Ей хочется закричать, схватить его за воротник, как это делают в фильмах дерзкие парни, впечатать в стену, но ярость гаснет так же быстро, как вспыхнула, когда она замечает панику в его глазах, нервные и суетливые движения. Куда более жалкий, чем пугающий. Он пытается встать и сбежать, но запинается о ножку соседнего стула и едва не падает — задержка, позволившая Броне перекрыть путь. За спиной стена, слева окно, а справа они — позиция выгоднее не придумаешь (не для него, но кого волнует). — Сядь, — приказывает сурово. — Зачем ты за мной ходишь? — Я? Ничего подобного! Его ложь такая же нелепая, как и он сам. — А если мы напишем заявление, что ты её преследовал и домогался? — уточняет подоспевшая Пела. Броня уверена — собственное выражение лица сейчас такое же изумленное, как и у него. — Да я… Я же ничего не делал! Это клевета! — А кто докажет? У неё как минимум два свидетеля и записи с камер, где можно заметить, как ты следишь за ней уже несколько дней и фоткаешь на телефон. Это стремно вообще-то. Она, разумеется, блефует, но он застывает, мечется нервно взглядом в поисках путей к спасению. — Я не для себя, — запинаясь, говорит наконец. — Я просто… меня попросили, ясно? — Не припомню, чтобы я стала какой-то звездой, — холодно фыркает Броня. — Еще попытки? — Да я не вру, честно! Это Воллерей виновата, это все из-за неё! Заготовленные слова так и не срываются с губ. Судя по лицам подруг, Броня понимает, что не одна она потеряла дар речи. Заметив их замешательство, парень торопливо добавляет: — Я бы никогда не стал таким заниматься по своей воле, конечно же, но был вынужден! Затем просит жалостливо: — Я больше не буду, ну дайте мне уйти, а? Они возвращаются за свой столик в почти траурном молчании. Броне не хочется даже обсуждать произошедшеё, но Сервал и Пеле горят искренним негодованием. — Слушайте, ну это уже ни в какие ворота, куда ни сунься, везде её нос торчит! Она когда-нибудь успокоится? — Мне больше интересно, зачем ей эти фотографии? — Видимо, пыталась поймать на чем-то, да только не вышло. Представляю ее лицо, когда она поймет, что ничего не добилась и спалилась вдобавок… Держись от неё подальше, говорят они позже, раз за разом, но Броня не хочет больше тешить себя пустыми догадками и тревогами. Ей нужно увидеть Сееле, услышать от неё всю правду, какой бы горькой она ни была. И, взяв в кулак всю свою решимость, перед последней парой она идет в чужой корпус. Она врывается в аудиторию — дверь хлопает за спиной, привлекая внимание всех присутствующих, но Броне впервые плевать на чужое мнение. Сееле с Наташей прерывают разговор и выглядят одинаково удивленно-растерянными, когда она останавливается перед ними. — Сееле, можно тебя на минутку? — командный тон выходит сам собой. — Наедине, пожалуйста. Наташа медленно опускается обратно, когда Сееле коротко качает головой и встает из-за стола. На лице ни тени былой улыбки, в глазах её Броне чудится тревога, почти страх, но она тут же отметает эти мысли. Чтобы Сееле боялась кого-то, да еще кого? Её? Ну и глупости. В полном молчании, провожаемые множеством любопытных взглядов, они выходят в коридор. Броня мешкает немного — вокруг слишком много людей, — но Сееле, словно читая её мысли, кивает в сторону. — Там пустая учебная комната. — Отлично, — с облегчением отзывается Броня. Ничего отличного, на самом деле. Вскоре ей хочется вновь выйти в коридор: находиться в пустом пространстве лицом к лицу практически невыносимо. Они молчат, старательно не глядя друг на друга, несколько минут, пока Сееле не прочищает горло. — Так… ты хотела что-то мне сказать? Это слишком похоже на глупый клишированный фильм, думает Броня. Глубоко вдыхает и выдыхает, пытаясь привести мысли в порядок и вернуть прежний грозный настрой, растаявший ветром при виде той, что напротив. Сосредоточься. Сосредоточься. — Я все знаю, — говорит она и невольно вздыхает — это звучит еще более клишировано. Сееле озадаченно поднимает брови. — Поздравляю… наверное? — Про тебя. Точнее, про то, что ты делала. — Я не понимаю, — признается Сееле. Звучит она достаточно искренне, и Броня чувствует, как невольно смягчается. Плохо, плохо… — Что я делала? — Я знаю, что почему-то не нравлюсь тебе, хотя никогда не ставила целью как-либо тебя задеть. Но дальше это продолжаться не может. Я хочу знать, какие у тебя ко мне претензии, и попробовать разрешить их по мере сил. Понимаешь? Сееле долго молча смотрит на нее, и Броня чувствует себя еще более неуютно. — И я все еще ничего не понимаю, — говорит та наконец, хмурясь. Складывает руки на груди — жест защиты? — Что заставило тебя думать, что у меня какие-то претензии? — Разве это не так? — Не отвечай вопросом на вопрос. — Хорошо, — кивает Броня мрачно. — Я объясню. И объясняет. Вываливает на неё всю известную информацию, и с каждым новым словом, утверждением и предположением её лицо становится все бледнее, а глаза все больше. Она не похожа на злодейку — больше на того, кто вот-вот расплачется, но Сееле Воллерей, уверена Броня, ни за что не стала бы плакать на глазах у других, тем более из-за такой мелочи. Иногда ей кажется, что Сееле и вовсе не умеет плакать. — Прошу тебя, хватит, — заканчивает она и не чувствует облегчения — лишь усталость. — Не знаю, что сделала, чтобы заслужить все это, но не хочу, чтобы так продолжалось. Правда не хочу. Если между нами есть какие-то проблемы, то я хочу обсудить их здесь и сейчас. Сееле не смотрит на неё: обходит по дуге, запрыгивает на поверхность стола. Ни капли от той, что еще десять минут назад смеялась со своей подругой. — Я не думала, что тебя это так расстроит, — говорит она; в голосе её до сих пор слышен легкий акцент, и это кажется абсолютно чудесным, нравится Броне настолько, что она когда-то даже начинала учить эстонский, просто чтобы иметь с Сееле хоть что-то общее. — Прости меня. Я перегнула палку. Не хотела… доставлять столько неудобств. — О чем ты? Разве ты не делала все как раз чтобы доставить мне неудобства? Сееле выглядит абсолютно обескураженной, почти разбитой — это колет Броню в самое сердце. — Я не… Нет, это не так! — восклицает она почти сердито, хватает Броню за руку в порыве, но тут же отпускает. Кожа горит в тех местах, где были её пальцы. Броня чувствует себя как во сне — абсолютно сумасшедшем и нереалистичном. — Разве я бы стала намеренно тебе вредить? Клянусь, я понятия не имела, что у тебя аллергия на морепродукты, мне очень жаль, честное слово! Я просто хотела отблагодарить тебя, но не знала, что ты любишь, потому приготовила то, что умею лучше всего и… — Ты приготовила? — совершенно бестактно перебивает Броня. Та замолкает и неуверенно кивает. — Сама? — Мне казалось, слова «я приготовила» это и подразумевают… Прости, я не хотела так грубо. Автоматом вырвалось. Да, это семейный рецепт моей семьи. Треш, думает Броня, теперь ничего не понимаю уже я. — А история с конкурсом? — Оу, это… Я услышала в деканате случайно, что ты не успела подать заявку, но я же знаю, что ты хороша в этой теме и наверняка расстроилась бы, не попав в списки, поэтому я попросила за тебя и подумала, что мы могли бы… пообщаться на фоне всего этого. Я бы могла видеться с тобой иногда… Броня чувствует, как медленно отвисает челюсть. Сееле замолкает и делает глубокий вдох. — Боже, какой стыд. Я просто… сформулировала не так. Сделаем вид, будто я этого не говорила, окей? За дверями суета — все разбегаются по аудиториям, проходят совсем близко. Они невольно вздрагивают, словно воры, застуканные на месте преступления. Броня чувствует, что ей определенно нужно подышать. Просто подышать — желательно в пакетик. — А зачем тот парень фотографировал меня? — сипло задает она следующий вопрос. Сееле бросает на неё быстрый взгляд. — Про это я не в курсе, извини. — Он сказал, что эти фотографии для тебя. — Но я не… Так. Как он выглядел? Броня пытается описать как можно детальнее. Морщинка на лбу Сееле становится глубже. — Я поняла, о ком ты, — медленно говорит она и достает из кармана телефон. — Но я правда не в курсе. Сейчас разберемся, окей? Она со вкусом ругается с кем-то невидимым и почти неслышимым — лишь слабые отголоски чужого голоса из динамика телефона, — и Броня подозревает, что это нехитрое действие её успокаивает. По крайней мере, она ощущается не такой напряженной, когда убирает телефон и просит подождать немного, пока «этот придурок» не придет. Он действительно приходит — и довольно быстро. Когда он видит их обеих, тут же пытается выйти обратно в коридор, но теряет драгоценные секунды — Сееле спрыгивает со стола, мгновенно оказывается рядом и дергает за руку на середину комнаты. Броня не может не восхититься. — Пришел? Вот и молодец. А теперь рассказывай, какого черта ты устроил и зачем свалил все на меня. — Да вы достали! Ничего я не делал, ничего я не знаю, ясно? — Хочешь меня разозлить, Максим? — спрашивает Сееле вкрадчиво, и от её тона холодок по спине проходит даже у Брони. Максим нервно сглатывает, его кадык дергается вверх. — Я просто хотел, чтобы ты помогла мне с проектом! Для семинара! Вот и все! — Причем тут она и фотки? Он тяжело вздыхает и демонстративно игнорирует присутствие Брони. — Зачем я вообще в это полез… Ну, раз ты по ней сохнешь, я решил, что если у меня будут какие-нибудь её редкие фотки, то я смогу обменять их на твою помощь… Знаю, что тупо, но в сериалах это обычно так работает. Нет? Броне кажется, что пол уходит из-под ног, все вокруг теряет вдруг четкость, кроме лица Сееле — смесь белого и алого. Та открывает рот и закрывает его, словно не может выдавить из себя ни звука. Их взгляды сталкиваются — все вокруг замирает — и Сееле краснеет еще сильнее. — Пошел отсюда нахрен, ты… — бормочет она сипло и еле слышно, но замахивается с неожиданной яростью. Максима не нужно просить дважды — осознав, что сболтнул лишнего, а Сееле на грани того, чтобы пройти по статье «причинения тяжкого вреда здоровью», он почти испаряется из аудитории, гулко хлопая дверью и оставляя их наедине. Они молчат, и Броне кажется, что воздух вокруг становится густым как кисель. Или это она вдруг забывает, как нужно правильно дышать? — Что ж, — говорит Сееле тихо. Её щеки все еще красные, и Броне хочется коснуться их, сжать ладонями, чтобы убедиться, что она не сходит с ума. — Думаю, тут уже нечего говорить, ты и так все слышала. — Это правда? — пожалуйста, думает Броня, молит мысленно непонятно кого, пожалуйста. Сееле поднимает взгляд, вскидывает подбородок, словно готовится к бою — решительность на грани с отчаянием. — Ну да, — говорит она как бы между прочим, но пальцы, сжатые в кулаки, дрожат. — Я и правда по тебе… сохну. Слово какое дурацкое… Уже год как. Не то чтобы это было удивительно, сама понимаешь. Не понимаю, — говорит Броня — или думает, что говорит. — Но ведь ты… Вот это все… — Я просто проебалась в очередной раз, ничего нового. Хотела как лучше, а получилось как всегда. Во всем, что касается тебя, у меня только так и происходит, если честно. А вот это понимаю, хочет сказать Броня, но в горле спазм и она не может выдавить и слова. Голова — что пустой шар, за ребрами надеждой и робким еще восторгом рвет так, что почти больно. Неужели это действительно происходит? Сееле кусает нижнюю губу, отводит взгляд к окну, но тут же возвращает обратно. — Слушай, я знаю, что это все странно, внезапно и пугающе, и мне искренне жаль, что я заставила тебя нервничать своими глупостями, но ты замечательная, и я… в общем, решение за тобой. Я умею понимать слово «нет», окей? Броня открывает было рот — она все еще не знает, что сказать, как описать то, что чувствует, — но тут тишину между ними прорезают громкие аккорды. Сееле вздрагивает, сбрасывает звонок, бросая на экран секундный взгляд. Броня вдруг осознает, что у них у обеих уже началась пара — а у нее еще и зачет. Ладно, думает почти весело — нервное веселье на грани с истерикой, — кажется, сегодня я получу свою первую двойку. И к черту. — Мне кажется, у меня сейчас голова взорвется, — признается она. Сееле кивает — быстро и немного дергано. — Я думаю, нам нужно немножко, э… перевести дух. Да? Руки у неё продолжают дрожать, и Броне хочется взять их в свои, сжать, будто это может помочь. — Да, — эхом отзывается она. — Давай встретимся… завтра? В парке знаний, в шесть? Поговорим еще раз? — Завтра, — повторяет Сееле, и все это так неловко, что у Брони ноет в области висков, а сердце пытается пробить грудную клетку. — Ну… До завтра тогда? Броне кажется, что кто-то управляет её телом, абсолютно точно. Это как вспышка: вот она стоит, опустив руки, пока Сееле проходит мимо, а вот, удар током, чувствует чужие губы, сухие и теплые — ощущение, пропавшее мгновенно, сон наяву. Кто потянулся первым? Когда она приходит в себя, Сееле в кабинете уже нет. Кончиками пальцев касается улыбки: недоверчивой, но несомненно счастливой. — Завтра, — бормочет она и смеется, не в силах сдержаться. Все вокруг словно становится немного светлее. Ярче. — Завтра… И как ты предлагаешь мне дожить?