ложь твоей ненависти

      Бомгю со вздохом откидывается на спинку стула. Экзамен был уже послезавтра, а история Кореи все никак не хотела запоминаться. На кой черт ему нужен был этот предмет, если он учился на филолога — оставалось загадкой, но все же факт предстоящего экзамена отменить было нельзя.       Парень зарывается рукой в волосы, оттягивая их назад. Сконцентрироваться на учебе не удавалось, а все из-за любимых друзей, внезапно решивших, что им нужно посетить занятия танцами, которые проводил Енджун. Произошедшее было не далее как вчера, и воспоминания были еще свежи в памяти, заставляя сжиматься от ужаса. Бомгю никогда не считал себя кем-то, кто способен танцевать лучше, чем пьяный в стельку мужик в баре, поэтому всеми силами пытался отказаться от этой затеи, но Тэхен был слишком непреклонен, будто от этого решения зависела чуть ли не вся судьба человечества. Последний раз подобное случалось, когда Кан внезапно заинтересовался научной фантастикой и потащил всех в библиотеку, заставляя друзей знакомиться со своими любимыми книгами. Но если день, проведенный в компании весьма интересных книг, не казался чем-то поистине пугающим, то нахождение с Енджуном в одном помещении на протяжении двух часов даже звучало как нечто, что может понравиться только настоящим извращенцам.       Бомгю не мог сказать, что им двигало в тот момент, когда он начал неловко флиртовать со старшим, словно это было обыденностью. С одной стороны, хотелось показать , что не один Енджун играет в эту игру, но с другой... Четверокурсник мог чересчур поверить в себя и продолжить свои попытки соблазнить длинноволосого, что в его планы никак не входило.       Именно поэтому, когда Кай с утра пораньше решил отправиться на очередное свидание с Субином, второкурсник смог вздохнуть с облегчением. Тэхен заранее предупредил, чтобы его не беспокоили во время подготовки к экзаменам, и в этот день Бомгю был предоставлен сам себе. Что вроде и радовало, ведь парень, как истинный представитель интровертного общества, любил тишину и одиночество. Но присутствие двух хаотичных первокурсников стало настолько привычным, что он начинал чувствовать тоску. История Кореи тоже никак не помогала, эта тягомотина вгоняла в еще большее уныние, и Бомгю понимал, что долго он так не продержится. Портить успеваемость не хотелось, но нервы — себе дороже.       Именно этим он объяснил себе внезапную прогулку по зною Сеула в разгаре лета. Жарко было просто невыносимо, и Бомгю уже успел пожалеть, что вообще вышел на улицу, но возвращаться уже было поздно.       На телефон пришло уведомление о новой публикации Енджуна в инстаграме, и второкурсник зачем-то ее открывает, чтобы посмотреть. Он еще подписался зачем-то. И уведомления включил. Это было сделано спонтанно, и казалось чем-то совсем уж из ряда вон выходящим, но уставший до невозможности Бомгю почему-то это сделал, практически через секунду получив уведомление о взаимной подписке.       Парень внимательно просматривает фотографии, на которых этот до невозможности красивый (откуда такие мысли?) четверокурсник гуляет посреди ночного Сеула, и выглядит даже... эстетично?       Бомгю мотает головой. Да что это с ним сегодня? Наверняка голову напекло этим страшным июньским солнцем, жарящим похуже любой печки. Он спешно закрывает приложение и на всякий случай убирает телефон в сумку, чтобы его не дай бог снова не потащило пялиться на фотки Енджуна. А он определенно пялился.       В наушниках громко играет музыка, заглушая не только уличный шум, но и собственные мысли, крутящиеся в мозгу как центрифуга. Этот водоворот затягивает, и в какой-то момент даже начинает казаться, что история Кореи была великолепным занятием. Поистине интересным, даже вдохновляющим.       Из мыслей выдергивает чей-то рывок за руку, и Бомгю, едва ли не встречаясь затылком с асфальтом, попадает прямиком в чужие объятия. Стоит только открыть рот и начать возмущаться, как в горле застревают все слова, потому что взгляд падает на обеспокоенные лисьи глаза.       Что за-       — Ты что, совсем с ума сошел? — Енджун выглядит непривычно несобранно, крепко держит младшего так, словно тот сейчас находится на границе жизни и смерти. Его голос настолько громкий, что это можно слышать даже через наушники, плотно устроившиеся на голове.       Глаза Бомгю расширяются, и он, оправившись от первоначального шока, выдает первое, что приходит на ум:       — Ты охуел?       Старший выразительно закатывает глаза, и это действительно остается загадкой, почему же они не застряли у него где-то внутри головы. Он отпускает Бомгю и делает это как-то чересчур нежно, словно тот сделал из хрусталя. Беспокойство тут же сменяется раздражением, хотя нотки волнения все же в чужом голосе присутствуют.       — Смотреть по сторонам тебя явно не учили. А еще лучший ученик университета, блять.       Бомгю непонимающе хлопает глазами и поворачивается в сторону светофора, и вдоль позвоночника проходит холодок. Красный. Множество машин проезжают на огромной скорости, и ни одна из них явно не успела бы остановиться, окажись он на дороге.       Осознание накрывает с головой, и теперь ужас в чужих темных глазах абсолютно понятен. Енджун только что спас его. Этот невыносимый идиот только что спас ему жизнь, как бы банально это ни звучало, и стыд, смешанный со страхом, заставляет парня поежиться и покраснеть как школьница.       Старший изменения в чужом поведении замечает и аккуратно кладет руку ему на плечо, уголки губ приподнимаются в небольшой, едва заметной, но теплой улыбке.       — Эй, ты как? Прости, что наехал, — он вздыхает и ищет взгляд Бомгю, чтобы удостовериться, что с ним все в порядке, — Я до чертиков перепугался.       А Бомгю, вообще-то, тоже. Но не от того, что едва ли не превратился в лепешку от проезжающих мимо машин, а от того, что его схватили и оттащили от дороги так, словно он был пушинкой.       — Ты как здесь оказался? — выдавить из себя эти слова удается с трудом, потому что умение говорить внезапно полностью пропадает, оставляя за собой только пару нецензурных выражений.       Енджун машет рукой в сторону кофейни и пожимает плечами, мол, неважно. Бомгю молча кивает, поскольку ему, по большому счету, до лампочки, что четверокурсник здесь делает. Они не друзья и даже не знакомые, остановившиеся в какой-то непонятной точке совместных обедов и совершенно рандомных ночных разговоров, которые Бомгю скрывал даже от Тэхена и Кая. Признавать подобное ощущалось так, будто его застукали родители за чем-то непотребным, поскольку как всегда умеющий себя накручивать парень решил, что это смертный грех. А потом все равно открывал переписку и не мог найти в себе силы отправить Енджуна гулять по черному списку или просто проигнорировать.       В общежитие он возвращается уже без музыки в наушниках, и теперь эти странные мысли набрасываются на него с новой силой, словно пытаясь задушить его. Поэтому, когда перед глазами снова оказывается учебник по истории, Бомгю хватается за эту возможность, как утопающий за соломинку, словно это может его спасти от пожирающего омута всех этих противоречий, напрочь поселившихся у него в голове.       Кай возвращается тише мыши, словно улавливая и без того пробивающее дно настроение друга, и не говорит ни слова, пока Бомгю не обращается к нему, наконец отвлекаясь от подготовки к предстоящему экзамену (а вернее, от попытки не накручивать самого себя). Младший озаряется улыбкой, когда ему дают возможность рассказать о великолепном свидании с Субином, и он болтает, болтает, болтает, так много, словно завтра наступит конец света, и ему необходимо именно сейчас описать каждую мельчайшую деталь, каждый взгляд, каждое прикосновение. Это бесконечное жужжание успокаивает, и Бомгю расслабленно улыбается.       И кто бы мог подумать, что ему, всю жизнь считающему себя интровертом и боящемуся открыться людям, будет приятно слушать про свидание своего друга так, будто ему пересказывали сюжет самой интересной дорамы в мире (или книги, в случае Тэхена)?       — Он такой красивый, хен. Он еще говорит: «Можешь особо не выряжаться, мы просто погуляем», а сам выглядел так, будто сошел с обложки журнала.       Бомгю прорывает на смех. Он ласково треплет Кая по блондинистым волосам и простое «Ну ты и по уши» вырывается без привычного раздражения или насмешки. Младший заливается краской похуже вареного рака и что-то бормочет, что уж никак нельзя разобрать, и это так... по-домашнему?       Парень слушает Кая почти с отеческой нежностью, чувствуя себя умиленным родителем, который внезапно узнал о первой влюбленности своего чада.       — А ты что делал? Весь день готовился?       И Бомгю, за неимением лучшего варианта, вываливает на бедного первокурсника все. Вплоть до своих мыслей, словно он на сеансе у психолога (а он вроде не с сероволосым гением разговаривал), и Кай слушает абсолютно все, молча и с такой лыбой, будто ему читали сборник анекдотов. А потом, когда второкурсник замолкает, выдает с тихим смешком абсолютно неожиданное:       — Ну ты и влип, Бомгю-хен.       А Бомгю, в общем-то, и сам это понимает. И от этого ни разу ни легче. Сам загоняет себя все глубже и глубже, краем мозга полностью осознавая причину своих действий, но боится в этом даже самому себе.       Еще сильнее он влипает уже тогда, когда ему начинает казаться, что хуже того, что есть сейчас, не может быть ничего. А потом он внезапно и совершенно спонтанно обнаруживает себя печатающим сообщение в диалог с Енджуном с просьбой помочь ему с английским, оправдываясь тем, что экзамен без какой-либо помощи ему явно не сдать. И неважно, что его сосед по комнате буквально носитель языка.        Разум голосом Тэхена сообщает ему, что он полный придурок. Бомгю даже не пытается это отрицать.

***

      Сессия проходит на удивление безболезненно и даже как-то чересчур быстро, и в любой другой ситуации Бомгю обрадовался бы этому, но все нервные клетки подошли к концу и сбросились с крыши небоскреба, потому что к такому его жизнь определенно не готовила. И дело было совсем не в нескончаемой череде экзаменов.       Енджун, вообще, вел эти странные занятия в стиле помоги бедному студенту выучить язык за пять дней крайне профессионально. Никогда не давил, был до одури терпелив и даже не раздражал. И это, как ни странно, выбешивало похлеще самого английского. Первое время. А потом неожиданно для себя Бомгю обнаружил, что не испытывает той сильной ненависти, что была еще совсем недавно. А может, и не было ее совсем. Теперь уже сказать было сложно.       — Еще раз, для любителей бронетехники-       Енджун не успевает договорить, потому что Бомгю прерывает его почти умоляющим «Хен!», и старший преувеличенно громко вздыхает и устало трет переносицу. Младший совсем не был безнадежен, как тот сам считал. Ленивым, да (даже удивительно было, как столько лени умещалось в этом второкурснике с почти идеальной успеваемостью), ворчливым и возмущающимся по любому поводу. Но это было даже мило.       — Давай хватит на сегодня. Иначе мой мозг взорвется.       Бомгю смотрит на старшего огромными щенячьими глазами и дует губы, совсем как маленький ребенок, и Енджун, не сдерживаясь, невольно расплывается в улыбке, с его губ слетает тихий смешок:       — Ладно, будь по твоему.       Они сидят еще в комнате четверокурсника некоторое время совершенно одни (Субин куда-то благополучно пропал, а Бомгю не хочет задавать лишних вопросов, чтобы не показаться излишне глупым и надоедливым), негромко переговариваясь и изредка посмеиваясь над чем-то. С Енджуном оказывается удивительно просто. Он вовсе не напыщенный, у него свои загоны и проблемы, и внезапно даже становится немного стыдно за такое отношение к нему. Бомгю внезапно выпаливает, даже не сразу понимая, что сказал это вслух:       — Прости, — и, когда получает в ответ взгляд слегка округлившихся от изумления глаз, спешно продолжает, — За то, что ненавидел тебя. Я себе надумал, чего нет. Ты совсем не такой идиот, как мне казалось.       Чужие губы изгибаются в небольшой полуулыбке, и бедное 20-летнее сердце Бомгю пропускает пару ударов. Потому что нельзя быть таким идеальным. Потому что нельзя за один вечер вдребезги разрушить все то, что строилось почти полтора года. Потому что, черт возьми, нельзя внезапно влюбиться в того, кого считал своим врагом и соперником так долго, что это уже казалось естественным.       Хотя, может, и правда нельзя. Потому что в глубине души Бомгю уже начал взращивать какие-то странные, противоречивые чувства еще с самого начала этой странной ночной болтовни, где старший представал совсем другим, не тем, кем казался до этого.       — Ничего, Бомгю-я. Я тоже был хорош. Так что виноваты мы тут оба, — четверокурсник откидывается на спинку стула, его голос так нежен и ласков, будто они всегда вот так проводили время. Будто за этим теплым взглядом стояло что-то большее.       Ему кажется, словно его окатили холодной водой. То самое гадание, которое он услышал уже как будто в прошлой жизни, всплыло в памяти.       «Бомгю-оппа, ты можешь ему нравиться».       — Чхве Енджун! — чей-то громкий голос вырывает из мыслей, и оба парня едва ли не подпрыгивают на своих местах, и уши Бомгю почему-то вспыхивают от непонятного смущения, будто они только что делали что-то крайне неприличное.       Енджун раздраженно смотрит на парня, появившегося в проходе, и этим взглядом, кажется, можно убивать.       — Ой, у тебя гости, — Уен останавливается в дверном проеме, его глаза напоминают два блюдца своими размерами и формой. Его взгляд мечется между двумя Чхве, будто он подозревает их в чем-то, в чем ему не удалось их застукать напрямую, но он уверен, что тут есть что-то гораздо большее, чем занятие по английскому. Он закусывает губу, но явно не от того, что чувствует себя виноватым, а от того, что едва ли может сдержать хитрую лисью ухмылку, — Пожалуй, зайду позже.       От этого густой румянец распространяется еще и по щекам, и второкурсник поднимает взгляд на Енджуна, который явно готов рвать и метать. Он рывком поднимается со своего места и делает несколько шагов в сторону чересчур самодовольного Уена, который тут же ретируется с громким смехом, эхом разносящимся по коридору. Четверокурсник прослеживает взглядом удаляющуюся фигуру друга и цокает, качая головой.       — Придурок, — и уже громче, так, чтобы слышал невыносимо гиперактивный Чон, остановившийся в самом конце коридора, но его мегаваттную улыбку, способную осветить всю Землю, видно даже оттуда, — Напомни мне потом тебя задушить.       — Как скажешь, Джуни! — он подмигивает и показывает большой палец вверх, после чего скрывается за дверью своей комнаты.       Ситуация настолько глупая, насколько это вообще возможно. Бомгю ощущает себя в ситкоме начала двухтысячных, потому что подобный сюр по-другому описать уж никак нельзя. Может, и хорошо, что он никогда раньше не бывал на этом этаже общежития. Потому что эти странные выпускники вели себя хуже детсадовцев. В этом, конечно, можно было найти свое очарование, особенно в Уене, что так вовремя появился и испортил... да черт его знает, что он вообще испортил. Момент? Они буквально посмотрели друг другу в глаза. Это нельзя было назвать чем-то романтичным.       Смута на сердце Бомгю увеличилась вдвое, если не больше, начав там настоящее восстание против собственного владельца. Устроила осаду мозга, оккупировав его широчайшим спектром чувств и эмоций, на которые он даже не знал, что способен.       — Хен? — Тэхен щелкает перед лицом длинноволосого и скептически оглядывает старшего, очевидно не особо довольный тем, как сильно тот погрузился в свои мысли, — Ты вообще меня слушаешь?       Бомгю бросает в ответ не совсем уверенное «Конечно», и два первокурсника почти одновременно фыркают, перекидываясь понимающими взглядами. Эти молчаливые переговоры не сулят ничего хорошего, но Чхве даже не хочет задумываться, почему именно. Просто знает, что эти хаотичные чудики, являющиеся его друзьями, способны на все, что угодно.       — Слушает он, конечно, — голос Кана так и пропитан сарказмом, его язвительности словно нет предела, — Напомни, о чем я сейчас говорил?       На этот удивительной простоты вопрос ответа у Бомгю, естественно, нет, да и никогда не было. Он сосредоточенно хмурит брови, словно пытается вспомнить, но в голове образуется звенящая пустота, а мозг отключается ровно в тот момент, когда он так сильно нужен. И, если бы маты имели человеческий облик, то Тэхен явно был бы одним из них. Его лицо сейчас очень точно передавало смысл слова «пиздец». И если он даже никогда не матерился вслух, это совсем не означало, что он не делал этого мысленно.       — Я говорил о предстоящей вечеринке. Кай опять нас куда-то тащит, — Кан скрещивает руки на груди и продолжает говорить, совсем игнорируя возмущенное «Эй!» от блондина, — Поэтому, хочешь или нет, мы идем.       Бомгю в голове перечисляет весь свой невероятно обширный запас нецензурной лексики, но вслух выдает только:       — А мое мнение тут кто-то будет спрашивать?       Тэхен качает головой и улыбается как-то очень странно и двусмысленно, что второкурсник сразу же чувствует неладное. И не зря. Поскольку два первокурсника снова обмениваются многозначительными взглядами, после чего Кай выдает нечто уж совсем из ряда вон выходящее:       — Там будет Енджун-хен.       Бомгю вздыхает. С чего они вообще решили, что это заставит его согласиться? Ему эта вечеринка и даром сдалась, он никогда такие мероприятия сомнительного характера не посещал и в ближайшие сто лет точно не планировал. Все эти до жути занимательные студенческие удовольствия не входили в список его интересов или хобби, поэтому даже само предложение было абсурдным. Но в этом и была проблема: самого предложения не было, его лишь поставили перед фактом, как делали уже много раз (и почему-то каждый чертов раз был напрямую или косвенно связан с Енджуном), не давая ни возможности отказаться, ни даже просто пожаловаться на то, что его друзья — полные идиоты.       Бомгю ни за что не пойдет на вечеринку. Он лучше сбросится с моста или крыши одной из высоток Сеула, лишь бы пропустить это сверхважное мероприятие. И никакое присутствие Енджуна (которое было, в общем-то, очевидно) не изменит его решение. Потому что он абсолютно точно не влюблен в этого четверокурсника, он его даже самую малость не интересует. Ну и что, что сердце загоняется в бешеном ритме в его присутствии, а внутренности сжимаются каждый раз, когда они встречаются взглядами на долю секунды?       Он. Не. Влюблен. Никогда не был.       От такого потока противоречивых друг с другом суждений, никак не вяжущихся в причинно-следственную цепочку, Бомгю начинает казаться, что его череп готов расколоться пополам. Он так даже на парах не думал. Чрезмерная мозговая активность утомляет, и Чхве запихивает надоедливые, словно рой ос, мысли куда подальше, впервые за долгое время прислушиваясь не к голосу разума, пытающегося найти сотни оправданий. Решение приходит само собой, и внезапное осознание того, что признать собственные чувства можно без каких-либо чересчур запутанных рассуждений, почему-то даже не удивляет.       Парень концентрируется на том, что чувствует, и проклятое сердце начинает биться быстрее, будто радуясь тому, что его хозяин наконец-то разрешил ему ощутить все в полной мере.       — Ладно, уговорили, — Бомгю мягко улыбается, заправляя выпавшую прядь волос за ухо и глядя на друзей, чьи лица исказились в недоумении от того, как быстро упрямый второкурсник согласился.       — Я пойду на эту вечеринку. Ради вас.       «И Енджун-хена,» — добавляет уже мысленно, и почему-то от этого дышать становится легче, — «Он мне нравится. Я влюблен в него».       Бомгю пробует на вкус это слово, которого раньше боялся как огня. Влюблен. Сперва кажущееся чужеродным, теперь ощущающееся донельзя простым и привычным. Кусочек пазла, наконец, сложился, и причины собственной ненависти становятся очевидными. Он ненавидел не Енджуна. Он ненавидел себя за то, что, несмотря на все свое раздражение от этого парня, все равно чувствовал что-то, что уж никак не напоминало злость или презрение. Лишь восхищение, скрытое под завистью, и желание стать лучше, чтобы этот напыщенный индюк заметил, а после продолжил это странное соперничество.       Он пойдет на вечеринку. И будет выглядеть так, чтобы Енджун точно обратил на него внимание (хотя он, кажется, и так уже это делал), увидел, может, даже сделал комплимент. Плотину сдерживаемых чувств окончательно прорывает, и Бомгю, не замечая, что говорит это вслух, выпаливает:       — Надеюсь, у него отпадет челюсть.       Сказанное без привычного раздражения не требует даже уточнения, о ком же он говорит. Двое первокурсников все прекрасно понимают и без лишних дополнений, и Тэхен лишь усмехается, оправившись от первоначального шока:       — Отпадет, не переживай.       Бомгю громко и заливисто смеется, радуясь обретенной свободой. Зачем слушать этот бред донельзя уставшего мозга? Пришло время слушать сердце.