Путеводная звезда

      Иногда ему искренне казалось, что он тонул.       Бессильно захлебывался.       Вдруг оступался, ноги предательски срывались с тонкого вибрирующего каната, кем-то переброшенного через бездонную пропасть — внутренности болезненно скручивало, и пустота принимала в себя упавшее тело, пожирая без малейшего остатка.       Глубокими безлунными ночами ему снилось тёмное штормовое море, океан даже. Осмелься лишь нырнуть чуть глубже — мгновенно погребëт под сильной, тяжёлой волной, жадно утянет в пучину и не позволит вздохнуть, затапливая лёгкие солёной водой и склизкими водорослями.       До срывающегося кашля иронично, что далёкие, холодные звёзды с одного им понятного жеста вознамерились одарить его неуправляемой стихией воды, той, которая с детства преследовала бесконечными кошмарами и с извращенной любовью душила-душила, пока внутри всё не сгорало от невыносимой боли.       Аякс только кривится в самодовольной улыбке, белоснежно скалясь всему миру назло — острые рёбра ноют от непроходящих ссадин и ран — служба никогда не была простой, но если хочешь взобраться на вершину, будь добр, раздави всем противникам головы и измажься в горячей крови с ног до головы.       Иногда, когда беспокойные руки нельзя было занять вспарыванием чужих глоток, а голова становилась звеняще пуста — мысли гудящие шершнями незамедлительно поселялись в подкорке мозга, безжалостно жаля то тут, то там. Интересно, если бы в ту бурную ночную метель он не пошёл на поводу брата в лес и не канул в пропасть бездны, сейчас всё было бы по другому?       Странно было даже думать о возможной другой судьбе, без вечного соперничества и подозрительных взглядов за спину, без ежедневной проверки собственной еды на яд и отравленного ножа под подушкой — казалось, всё это настолько вживилось в него, словно с самого рождения расцвело алыми ликорисами под кожей, а бездна стала лишь спусковым крючком.       В Ли Юэ почти всегда было солнечно и, словно декорации являлись искусственными, слишком идеально, — до скрипящего песка на зубах — солнце припекало макушку, а державшееся в постоянном напряжении сердце немного отпускало, заставляя расслабить прямые плечи. За столько прожитых лет в промёрзлой земле ледяной королевы, Аякс настолько привык держаться настороже, что полностью расслабиться наверняка означало верную смерть, но — чёрт — как же предательски хорошо было жмуриться вечерним лучам заходящей звезды, ощущая практически детскую радость, разжигающую грудь.       Задание было непростым, в этот раз превзошедшим все его ожидания, — подумаешь, сердце бога выкрасть — грозившимся серьезно продвинуть по лестнице зазнавшихся предвестников, если бы только он справился, — а он определенно всегда справлялся с тем, что поручали. Потому и неуверенности не было, только упрямство, да подрагивающее в нетерпении сердце — Аякс привык делать всё быстро, только вот архонт оказался педантичен и чересчур медлителен, а потому налаживание контакта затянулось, вынуждая задержаться в морской гавани на томительные недели.       От накатывающей скуки и сводящих с ума по ночам кошмаров, Аякс мастерски прятался среди узких улочек, рассматривая и впитывая непривычный уклад жизни совсем других людей — кривился только порой, раздраженно дёргая плечом — слишком всё уж тут было счастливо и искренне — практически никаких интриг, одни улыбающиеся лица да летающий в воздухе звонкий смех. Инородно и чуждо.       Аякс исчезал в сумеречной темноте, гибкой тенью скользя по плоским крышам и задерживаясь перед раскиданным алебастровым полотном звёзд — на родине всё равно красивее и ярче, вкупе с покалывающим морозным воздухом, но каждый раз так трудно отвести взгляд, задаваясь бесконечными вопросами к богам и к самому себе.       В один из безликих дней, его рассеянное внимание вдруг приковала незнакомая золотистая макушка, под солнцем отливавшая медом — слишком заметно среди сливающихся жителей — он уже почти наизусть знал каждое лицо в порту, кроме этого.       А потому и заинтересованно скользнул следом, кошкой крадясь в тенях и за каменными кладками, прислушиваясь к чужому тихому голосу и к самому себе — с чего бы ему так интересоваться путешественниками из других провинций? Будто бы видел их мало. Но ноги всё ещё тащили упрямое тело следом, словно пса на цепи — желание выручить от внезапно прицепившихся стражников пришло так же неожиданно, как и преследовать таинственную незнакомку.       Та только полными губами покривила вместо благодарности, тряхнула головой и исчезла среди шумных улиц, оставляя Аякса растерянно стоять и тщетно контролировать невесть откуда вспыхнувшее желание схватить её за тонкое запястье и хорошенько встряхнуть.       С тех пор, они стали встречаться чаще — он искренне убеждал себя в том, что это были случайные встречи, а не тщательно выверенные, спланированные столкновения, которые он же и устраивал, по связям в северном банке узнавая, где сейчас находилась чужестранка, и чем были заняты её руки — каждый раз возникая перед ней он улыбался, смешливо и широко, параллельно с этим ощущая ускоряющееся и покалывающее сердце. Она же только недоуменно склоняла хорошенькую голову, подозрительно щурилась и обходила его с улыбкой, сродни успокоению сумасшедшего — боком, чуть пятясь, и тут же снова пропадала.       В одну из ночей, когда уродливые ужасы во сне доконали настолько, что пот холодящими мурашками прошибал дрожащую спину, а руки заставлял судорожно сжиматься в поисках оружия, Аякс рывком вскочил на жалобно скрипнувшей кровати, морщась и страдальчески запуская узловатые пальцы во влажные волосы.       Подумаешь, кошмары, — те уже сроднились с ним подкожно, сплетая гнилые вены в единую систему, став одной сущностью — привычное дело, — бесстрашно скалится им в ответ, только вот в этот раз во сне был не только он, а ещё одна золотая девочка — та любезно руку тянула сквозь непрошибаемую тёмную пучину воды, хватала тёплыми пальцами и играючи тянула к себе. Янтарные глаза призрачно светились чем-то практически забытым, эфемерным. Ему так мать улыбалась в детстве, когда он с детской непосредственностью дарил ей ранние подснежники — с добротой и лаской — и от этого болезненно тянуло холодное сердце.       Черт, да он влип.       Смириться с этим, означало проиграть, — кто такой был Аякс, чтобы проиграть, даже не начиная сражения? Сродни слабости и горькой неприязни к самому себе, он кривился, громко, насмешливо фыркал и старательно отводил ищущие глаза, когда случайно замечал знакомый взгляд среди толпы не имеющих и малейшего значения людей.       Избегать возникшую проблему было неожиданно легче, чем её решать, только вот сколько не сворачивай в сырые переулки, дабы встречи избежать, сколько не убеждай себя в том, что всё равно, по ночам с того самого раза она являлась призраком — сумасбродно и самовольно, приговорочным клеймом отпечатываясь в мозгу и на внутренней стороне век.       Ему жизненно необходимо было сосредоточиться на задании. Всё стало куда серьёзней: события потекли стремительно и резко, заставляя думать-думать-думать, анализировать всё было очень тяжко и почти неподъёмно, а чужестранка вдруг материализовалась в самой гуще событий, горькой сладостью оставаясь на языке — Люмин тяжело дышала под ним, с отвращением плевалась ему в лицо и искреннее пыталась пнуть острыми коленками, пока он сдерживал её за запястья, прижимая к холодному мраморному полу золотой палаты.       Её яростные глаза метали прожигающие молнии. Неосторожно моргни — и пеплом рассыплешься на месте, только, кажется, он и не против совсем был — побитые и измазанные в подсохшей крови губы сами собой изгибались в усмешке, а низ подтянутого живота предательски тепло разжигало, заставляя разумные мысли растекаться бесформенным желе.       Напоследок он поклонился ей, будто бы благородный рыцарь из детских сказок, совсем неблагородно оставив на нежной девичьей коже лиловые синяки да глубокие царапины — форма порчи была почти неразумной, звериной — она лишь с проклятиями со всей силы швырнула в него пропитавшийся алой кровью меч, но Аякс уже растворился в стылом воздухе, трусливо сбегая и от неё, и от самого себя.       Перед тем, как полностью одураченным отправиться обратно на родину, не выдержал — все-таки отыскал её снова, тщательно присматриваясь, как она, неловко прихрамывая и жарко споря о чём-то с главой Цисин, вышагивала по вечерним улицам — в груди растеклось необычное спокойствие — всё в порядке, цела. Презирает его, правда, как грязь под ногами и последнего подонка — ну, он ведь и был им — но это уже неважно, только бы жила.       А потом он устало лежал в пропитавшейся сыростью каюте, отвлеченно прислушиваясь к шторму за запотевшим иллюминатором — задумчиво водил взглядом по прорезям в древесине и рисовал воображаемыми мазками выученные черты лица — вздёрнутый нос, знакомая линия губ и глаза — незабываемые, спасительные.       Больше он не тонул, по крайне мере, уже не так, как раньше, но, кажется, много хуже — как солнечный диск закатывался за горизонт, а уставший мозг отключался — она всегда была рядом, неизменно возникая нежданным видением. Вытягивая его, улыбаясь, приглушенно шепча что-то — только сколько не прислушивайся, не разобрать слов, лишь сбитая речь да тёплое дыхание.       Это становилось похожим на личное проклятье, справедливо преследующим его за все злодеяния — иногда даже отчаянно думалось, пусть уж лучше привычные кошмары душат ледяными пальцами за горло, чем бессердечные видения, не имеющие и шанса на жизнь.       Только вот Люмин всё равно было — поселилась за спиной, в пульсирующей голове, в каждом из пыльных углов временных служебных жилищ — улыбалась самодовольно, закидывала ногу на ногу и заодно крепкую петлю ему на шею, ласково затягивала до хрипоты, а он только и мог, что смотреть и поднимать уголки губ.       Щурился слабо, попеременно ощущая глубоко в ноющей груди тянущую, трескающуюся пустоту, а её силуэт, как бледным отблеском звёзд светился — будто бы она сама была ещё одной случайной звездой, его личной, направляющей и притягивающий взгляд, снова-снова-снова, сколько не уговаривай себя отвести глаза и забыть.       — Будь ты проклята, — шептал Аякс в тишину комнат, выжигая пустым взглядом потолок.       «Спасибо, что рядом со мной хотя бы со снах» — едва слышным фактом застывало на краю сознания.       И тогда он в полной мере осознал, что впервые так проиграл.       Бессильно и безоговорочно.