ошиблась?

      Девушка двадцати восьми лет лениво качает рукой, в пальцах хрустальный бокал. Голова сама склоняется к плечу, глаза не испытывают того же наслаждения и удовлетворения картиной, как при первом разе, когда она пила хороший алкоголь. На безымянном пальце, подобно шампанскому за стеклянными оковами, блестит золотое обручальное кольцо с бриллиантами. Блестит и блеском своим подобает слезам, скопившимся за чёрными ресницами.       — Сэр? — Негромко вопрошает она, сдержав дрожь в голосе. Боль не настолько сильная. Острых и колких ощущений сейчас все равно, что нет. Лишь вязкая обида копится в сердце, и Ичиё готова сжать его в кулак, только бы не выпустило наружу все воющие чувства. Они скребли стенки органа изнутри, видно, оттого и выступили слёзы.       — Госпожа Акутагава?       — Он не спустится, верно?       — Я не знаю, мисс, извините. Господин Акутагава ничего не говорил мне перед уходом наверх.       — Стоило ожидать, — Девушка закусила нижнюю губу, отводя безразличный взгляд от шипящих пузырьков в бокале. Прекрасное известное шампанское. Отменные блюда в дорогой посуде, блестящей от работы прислуг. Эти оковы на руках в виде дорогостоящих браслетов, в виде кольца на пальце, отлитого специально на заказ, из чистого золота. Она прикрывает глаза, давая слезам скатится по щекам до подбородка. — Я боюсь, вы можете уносить ужин.       — Вы не станете есть, миссис?       — Я не голодна.       Голод был лишь по любви. По былой нежности, по былым объятиям и ласковым поцелуям в шею, в тыльную сторону ладони, в щеки, виски. По банке коллы на двоих в жаркий денёк. По комплиментам и улыбкам, по таким сокровенным объятиям и по чарующему чувству уюта и спокойствия. По звездному небу, пока твои пальцы переплетаются с чужими тёплыми, и на щеках цветет румянец. По беспечности. По теплым разговорам. Где все это? Ичиё тошнит от голода.       Сейчас остались далёкие стены большого зала. Было ощущение, что с каждым шагом к двери та отодвигалась всё дальше. Пространство казалось бесконечной клеткой. Хотя остались и светильники на стенах, но плохо выполняющие свою работу насыщать комнату светом — ведь стояла жуткая темнота, не вызывающая никакого доверия. Словно вот-вот кто-то выйдет из-за угла и воткнет кухонный нож с длинного стола тебе в спину. Или бутылка с качественной этикеткой будет разбита о твою голову с причёской, сделанной с утра личным парикмахером.       Девушка тихо ступает по лестнице на второй этаж особняка. Каждый угол здания дарил ей состояние беспокойства, хотелось развернуться и бежать, бежать прочь, как можно дальше от страшного места, отвращающего всей этой роскошью. Слишком через чур. Слишком не для неё.       Дверь не скрипит, когда она проворачивает ручку. В этом доме всё идеально, до дрожжи и отвращения, до тошноты, до крика, до желания проснуться. Как жаль, что она не спишь.       — Рю?       — Да, любимая?       Устойчиво, на автомате, не чувствуется ни капли любви их прошедших лет. Девушка сглатывает и тянется поправить черное изящное платье на манер девятнадцатого века с кружевами на подоле. Зачем-то смахивает несуществующую пыль, прежде чем подойти к супругу. Тот не отворачивается от монитора, что-то читая.       — Ты снова не спустился на ужин. — Произносит она как бы невзначай. Интонация ложна. Она боится продолжать, хотя чувствует острую надобность, прежде — для себя самой. Кладёт свои ладони на плечи парню и немного их поглаживает, дабы хоть они выглядели расслабленно в этом все равно, что проклятом месте. Хочется внушить себе надежду, что разговор не перетечет в очередную ссору. — Скажи, милый, долго мне спускаться в ожидании, что мы проведём вечер вместе? — Тихо, не обвиняя, а наоборот виновато. Отчего скребет чувство вины? — Хотя бы один чёртов вечер, пару часов… — С мольбой заканчивает она, поднимая глаза на потолок в тщетных попытках успеть предотвратить побежавшие дорожки слёз. Она так устала.       — Я делаю нам комфортную жизнь. Завтра будет подписан ещё один договор, нам это принесёт прибыль. — Он переводит глаза на жену, наконец видя заплаканное лицо. — Что конкретно тебя так беспокоит?       — Меня раздражают деньги, Рюноскэ. — Тихо шепчет Ичиё, неосознанно сжав ладони на его плечах. Фраза кажется полной неблагодарности. Может, она и впрямь эгоистка. — Я ненавижу то, что хожу по дому в платье.       — Это простая формальность, ты можешь этого не…       — Даже если я сниму платье, ты свои костюм и галстук не снимешь, — Выдыхает она. Затем всхлипывает, поднося одну руку к глазам, закрывая их от бесформенного давящего света. Супруг молчит и она убирает руку с его тела, опуская ту вдоль собственного тела. Ичиё чувствует свой первоначальный жест глупым и жалким. Себя чувствует так же. Кажется, она недостойна быть возле него. Подле него. Недостойна знать его. Он — аристократ. Она — жена аристократа. И неожиданно они оказались по разным берегам. — В них мы теряем себя, Рюноскэ. Радость проклятым купюрам была ровно до момента, пока не стали появляться лишние. Мы утонули в них.       — Что в этом плохого? — Стал раздражаться парень.       — Я задыхаюсь. — Шепчет девушка, вновь смотря в серые глаза напротив. Молит, просит, жаждет увидеть хотя бы гнев, но не то, что видит. Его безразличный взгляд, без той искры жизни с краешку, около зрачка, как раньше. Теперь глаза были осуждающими, чужими. Без того прелестного прищура, без той доступной лишь ей нежности и любви.       Акутагава Рюноскэ смотрит на жену без жалости, без сожаления, без банального желания слышать. Взгляд такой, словно перед ним никто не стоит. Он не был рассержен. Раздражен. Он не понимал. Но это и не его проблема.       Это просто она не могла понять его. Не видела жажду доказать всем, на что он способен, каков он на фоне остальных незначительных людишек. Ему жизненно необходимо держать авторитет, выглядеть высоко, элегантно, так, чтобы остальных душила зависть. Если Ичиё не может увидеть, как он силён, пусть часами вглядывается в кольцо на собственном безымянном пальце. Пусть пытается дать этому кольцу цену. Пусть увидит наконец, как ей повезло. Это кольцо в глазах Рюноскэ стоило дороже самой любви.       Но это не тот венок из одуванчиков, что он надевал на волосы цвета пшеницы несколько лет назад. В тех одуванчиках были чувства. Здесь же… простая формальность.       Но что одуванчики в сравнении с золотом, усыпанным бриллиантами?       — Ложись спать, Ичиё. Боюсь, у тебя жар.       Она посмотрела стеклянными глазами на то, как парень отвернулся. Разговор закончен. Любовь оборвана.       Она втянула побольше пропитанного бесчувственностью воздуха. Выдохнула, развернувшись к двери. Самая страшная мысль, что девушка так долго гнала прочь, с того самого момента, как Рюноскэ стал пропадать в кабинете сутками, стала скрести её черепную коробку: может, она ошиблась? может, это не её жизнь?       — Скорее всего, — Так же бесчувственно, под стать окружающей девушку апатии. — Спокойной ночи.