Слепота

I hold the knife by the blade

'Cause I know how to take the pain

I love a good enemy, and baby, it's me

– Итак! Я рад, что вы все сейчас так волнуетесь. Bester Live Act... И обладатель Comet'a 2010... Tokio Hoteеееl! Зал взрывается радостными визгами, которые сейчас вот-вот порвут барабанные перепонки и станут громче любого атомного взрыва. – Вот это история успеха! 6 миллионов распроданных дисков, 12 Comet'ов, включая Comet 2008! Рекорд - четыре Comet'а за один вечер, три премии Echo, 7 международных премий MTV. Когда вы получили свой самый первый приз, и это тоже был Comet. – Большое, большое спасибо, благодарю! Вы заставили нас почувствовать безумную гордость в этот вечер. Нашим фанатам вновь это удалось! Спасибо большое за приз! Эмм... Спасибо за классные живые концерты, у нас был очень впечатляющий тур, спасибо вам большое за это. Мы хотим, конечно, поблагодарить всех людей, которые нас поддерживали в течение всего этого тура, большое спасибо офису продакшена, большое спасибо William Morris Agency, спасибо за поддержку Salomon Parker. Большое спасибо нашим фанатам, большое-большое спасибо! Пока Каулитц-младший, держа дрожащей не то от мандража, не то от величайшей радости, рукой микрофон, озвучивает благодарственную речь, трое участников рассматривают свои награды. Незамысловатые шарообразные фигуры серо-бордового цвета с характерной гравировкой – comet 2010. Том в своей характерной манере довольно разглядывает полученный приз и гордо поднимает голову. Торжественная часть плавно подходила к своему логическому завершению. Группу окружило такое знакомое, действительно порой надоедливое скопище журналистов и фотографов, поочередно тыкающих микрофонами и вспышками буквально в лицо. Не привыкать уже к такому вниманию, не привыкать. Сегодня группа Tokio Hotel вновь лучшая из лучших, а стало быть, купание в лучах славы – это всего лишь сладкий шлейф, побуждающий горделиво вздернуть подбородок и выйти в мир. Тот, что без остатка брошен к ногам. After-party уже тонуло в атмосфере шика и роскоши. Компании, собравшиеся с бокалами алкоголя, вели различные светские беседы, как считал Том, абсолютно пустые и раздражающие. Георг и Густав уже брали себе по второму коктейлю, совершенно не обращая внимания на старшего Каулитца, Билл стоял у стены и о чем-то разговаривал с продюсерами. Скукотища. Смешки за баром и кончившееся в бокале шампанское побудили Тома пойти за добавкой, потому что единственный выход, который ему казался реальным – закинуть в себя как можно больше и расслабиться. Здесь уже все было оплачено, и стало быть, грех не воспользоваться такой возможностью и взять как можно больше коктейлей. Катарина Шолль оторвалась от трубочки в своем бокале и со скучающим видом оглядела зал. Официанты в идеально выглаженной униформе и белоснежных перчатках сновали туда-сюда между находящимися тут людьми, услужливо подносили бокалы и мчались обратно к бару. Проведя ногтем по стакану, она внезапно для себя обнаружила, что алкоголь никоим образом не помогает ей расслабиться, а наоборот держит в напряжении и неприятно заволактивает взор сизой дымкой. Ее коллеги, модели из ведущего в стране агентства, тихо ворковали о чем-то своем, пристроившись невдалеке. О тряпках, о шмотках, о путешествиях, чьей-то личной жизни, кто с кем спал. О том, что ее не интересовало, а вишневый драй уже плавно катился ко дну между подтаявших льдинок. – Не ожидал увидеть тебя здесь, – слух девушки уловил знакомую интонацию. Ухмылистую, дерзковатую, пробирающую до дрожи. – Здравствуй, Том, – невозмутимо отпарировала Катарина, поставив на стойку свой бокал, – Взаимно, если честно. – А ты все такая же стерва, я смотрю, – шарик в губе дернулся под давлением напряженного языка. Каулитц сразу же просканировал глазами, на чем бы задержаться – декольте в длинном шелковом платье с тонкими лямками, уже будоражащее его фантазию, ниспадающие на плечи и спину шелковистые смоляные волосы. Добавляли шика образу девушки высокие тонкие шпильки и вырез в струящейся юбке, открывающий взору изящную ногу. Ловко подцепив накрашенными губами трубочку, Катарина уставилась на него вопросительно-надменным взглядом. – А ты все такой же совратитель малолетних фанаточек, я смотрю? Парень склонил голову вниз, подавляя смешок. Действительно, за два года их знакомства, хоть и перемежаемых турами, шоу, прочими обязанностями, девчонка совсем не изменилась. Каулитц помнил еще, как она зажималась на первом просмотре в модельном агентстве. И пытался помочь, говоря что-то про Изящество Открытость Уверенность Обаяние Видимо, Катарина идеально все запомнила и теперь на правах модели с громким именем открыто стреляла ответным ехидством в сторону Тома. Унижать друг друга и подначивать в чем-либо – их конек. – Все так. Я даже получаю от этого неземное удовольствие, – самодовольно улыбается Каулитц, заказывая еще один коктейль. – Даже когда прилюдно на концертах делаешь вид, что вступаешь в связь с собственной гитарой? Уже от бревна получаешь неземное удовольствие? Убила, сучка. Пьяное, дразнящее хихиканье отскочило эхом от стен и врезалось в черепную коробку. Том знал, чего ожидать от этой юмористки, и всего лишь поджал губы, пропуская этот подкол мимо ушей. Хотя еще чуть-чуть, и в нем бы точно проснулось ушедшее в спячку бешенство. И не с такими приходилось справляться. – Хочешь доказать, что ты лучше? – большой и указательный пальцы схватились за тонкий подбородок, вынудив смотреть прямо на себя. – Ты не теорема, чтобы я что-то доказывала тебе, Каулитц, – выдыхает так равнодушно, что даже его расстраивает. Вот так заговорила, значит? Посмотрим, что будешь делать, когда окажешься в моем номере. В моей постели. Она с вызовом, даже превосходством стреляет в него острыми копьями во взгляде и так же самодовольно улыбается. – Ты знал, что озвучиваешь вслух свои мысли? – левая бровь многозначительно взлетает вверх, и Том одергивает себя. Блять. – Тебе показалось, – кажется сосредоточенным, но беспокойство мельком проскочило в его ореховых, даже почерневших от тщательно замаскированной злости, глазах. Ладони Катарины покрываются едва ощутимой испариной, и, какая досада, пристроить их совершенно некуда, чтобы прогнать связавшийся в животе спазм из страха и азарта одновременно. Я приму твой вызов. И уже теряется в собственном бессилии, вот так просто пуская все на самотек. Холодный мрамор жалит кожу спины, и им обоим откровенно похуй, что трутся как школьники в мужском туалете. Хитроумный ход от Тома Каулитца – отвести от себя внимание, но и тут Катарина не сдержалась от очередного подкола – не подумают ли, что его, как и брата, будут считать геем? Горячие поцелуи терроризируют шею и зону ключиц, и стоило девушке отстраниться хоть ненамного, эйфорийное облако смягчало землю под ногами и гналось за ней вместе с остатками выпитого алкоголя. Шквал мурашек атаковал свободные от платья участки кожи, усиливался рваным, нестройным и таким ненасытным дыханием брюнета. – Куколка, неужели ты думала, что сможешь меня перехитрить? М? – специально понижает голос, водя теплой ладонью по оголенному приподнятому бедру. Ее сердце шумно ударяется о стенки ребер, затем застывает как в ледяной тюрьме. Она замирает, вглядываясь в пылающие огоньком глаза гитариста и приходит в немое бешенство от кончика языка, вновь дернувшего пирсинг. Ей и самой интересен ответ, но он тут же смешивается с пустотой на языке. Запах жидкого мыла и его дорогущих духов стойко врезается в нос, и девушка дергается, как от удара током. Каулитц лишь рефлекторно усиливает свою хватку, перекладывая руки на подтянутую шелком девичью задницу. Надеется на долгожданное превосходство, которое Катарина так бессовестно перешибала ядом в голосе. Заводящим, манящим и чертовски сексуальным. – Я... Блять, да что ты делаешь? Отойди, или я сейчас закричу, и нас запалят журналисты. Шипит, как змейка, мимикрирующая под смертельно опасную для человеческого организма. На полтона тише, чтобы они никому так позорно не попались на глаза. Но разве Тому есть до этого какое-либо дело? Его лишь сильнее забавляет вся эта ситуация, побуждает отзеркаливать во взгляде напускное упорство. – Тебя это так волнует? Я буду этим гордиться, ты будешь моей пятнадцатой на неделе. Юбилейной, а значит, особенной, – шепчет в самые губы, замерев в опасной близости от них. У Катарины буквально кружится голова от подступившей к горлу колючей проволоки. Раздражение, ненависть и непреодолимая тяга. Тугие косички словно издеваясь, проводят током по покрытой мурашками коже. Он знает, что это прекрасно действует. Он знает, что она ему не откажет. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-нибудь. Том Каулитц привык к всеобщему женскому обожанию и купанию в любви на высоком пьедестале, распаляя тем самым жалкую, по мнению Катарины, душонку. За которой не кроется никого, кроме демона-разрушителя, сворачивающего кровь любому ради достижения желаемого. – Том... – в голосе мольба. Она рвет стальные канаты, не позволявшие прежде прикоснуться к нему и ответить на этот пьяный поцелуй, припасть к манящим, мягким губам. Стоило ему увидеть, в кого его прежде скромная и такая правильная девочка превратилась, крыша совсем не мирно зашелестела над головой и покатилась в неизвестном направлении. Том все же был уверен, что она появится на after party, и он вдоволь наиграется, заберет трофеем в личную коллекцию, будет любоваться на почетном месте. Как внезапно карты ложатся совсем не в его пользу, и он с треском проигрывает в первой битве. Спотыкается и падает к ее ногам бесформенной лужицей, позволявшей играть с собой. Недоволен. Надеется взять реванш и законное первенство, потому что вдвойне ненавидит девушек с обостренной инициативой. Он жмется к ней ближе, попутно радуясь, что стояка под бесформенными джинсами не видно. Под прессом его тела Катарина едва не заваливается назад, прогибаясь в пояснице и ловя поцелуем пирсингованные, полыхающие желанием губы. Его имя, сорванное с уст мучительным полустоном, влияет на него похуже любой встряски, и терпение Каулитца катится ко дну быстрее коктейлей в бокале. Она оттягивает за брейды, хочет отстранить от себя, но понимает, что теперь – всего лишь слепая марионетка, ведется в его сети. Млеющий вздох с пятнами вишневой помады поселяется на его щеке, пальцы тянутся меж упругих черных змеек-косичек, чтобы еще сильнее вывести Каулитца из себя. Катарина и помнила его таким – сорванцом, получающим всегда лишь самое лучшее, обязательно опережающим всех. В том числе и собственного брата. Самодовольным, наглым, и тут же словно по взмаху волшебной палочки притворяющимся невинным, хлопающим глазами хитрецом. В этом и был весь Том Каулитц. И какую привычку она переняла у него – вести себя так, будто ничего и не происходило, никому не позволять глубинам души разгораться и взрывать тщательно собранную броню. Даже если на тебя нацелены тысячи пристальных взглядов и вспышек, держи планку и стой против бушующего ветра. Дикий, абсолютно дикий взгляд хищника утыкается в нее, и она, подобно шоколаду в глазах напротив, рискует расплавиться так же и окончательно сдаться. Ведь когда-то она уже похоронила себя и закрыла на десять стальных замков свое сердце. Любила его. И он с едкой иронией в голосе предлагает оторваться в забронированном люксе лучшего отеля в городе. Катарина пораженно вздыхает, выражая немое согласие. Вновь ведется на его манипуляции и не может нащупать дна в ее персональном океане чертей и похоти. Сперва это была простая мальчишеская забава, подумаешь, с малолетства крутил романы с девчонками. Потом – часть образа и средство обольщения таких же девчонок под сценой, готовых выпрыгнуть из штанов. Несложно предположить, но каждая мечтала бы оказаться на месте заветного Gibson'a. В этих сильных, изящных руках, оплетенных синими венками с кипящей внутри кровью. Побыть под ловкими, быстрыми пальцами, подталкивающими не на самые приличные фантазии. И именно эти пальцы торопливо вешают на ручку двери «Don't disturb», а затем оглушительно хлопают по деревянной поверхности. Тумбочка в прихожей не выдерживает такого натиска двух напряженных тел и жалобно шатается, «выражая» явное недовольство. Чужая рука перехватывает тоненькое и уже не сопротивляющееся запястье, после чего рывком тянет на себя, вновь выстраивая утраченный зрительный контакт. – Повтори, что только что сказала. Твёрдо, до прошибания конечностей, и клеточки тела уже бегают и шатаются во все стороны, как шары Ньютона на тонкой леске ее нервов. – Что ты мудак, и ни за последний час, ни за два года этот факт не изменился. Сволочь, играющая людьми как пешками. Как отбила упругий мячик твердой битой, оставшись стоять на месте. Неподвижно и непокорно. Язык Каулитца нервно врезается во внутреннюю сторону щеки, и тут же давит любые слова. Только она могла его прибить одной фразой, как жалкую муху на стекле. Унизить, ткнуть лицом в грязь, именуемую правдой, а потом с лицом победительницы наблюдать за результатом проделанной работы. У Катарины был хороший учитель, пустивший огонь по тонкой лесочке. И она сгорела, испепелилась, а потом возродилась как птица Феникс. Жалит пламенными крыльями щеку, и в коридоре разрастается треск. Том склоняет голову влево, будто подставляет вторую щеку для удара. А ей воздуха все меньше. Начинает дрожать от оглушающе-презрительного взгляда, уткнувшегося в мягкий ковровый настил под ногами. Она пуста изнутри и даже не хочет выкрикнуть еще несколько слов в его адрес. Все сказала, расставив точки над i, но Каулитц не привык сдаваться просто так, назначив еще одно негласное сражение. Милая, ты проиграешь. Пошел ты нахуй, Каулитц. Но спасибо, что я еще раньше разглядела, какая ты сволочь. Положил еще одни грабли к ее ногам, и Катарина, не разбирая пути, снова врезалась, потирая ушибленное место. Парень пользуется этой короткой заминкой и впечатывает хрупкое тело в стену, по-прежнему испепеляя взглядом. Щеку саднит от удара, и Катарине хочется лишь сильнее расцарапать это лицо до кровавых вмятин. Показать всем, какой он Уродливый Чёрствый Наглый Злобный Самонадеянный ... Имбецил, которому резко показалось, что ему все в этой жизни дозволено. Лучшие звания, награды, признания, толпы фанаток, шикарные тачки, самолеты, льющиеся реки шампанского, трескавшиеся по швам банковские счета. Нет, сученыш, тебе не все дозволено. Единственное, чего тебе не дозволено и действительно не знакомо – любить и сожалеть. – Но я ведь все равно нравлюсь тебе таким, – подбородок скользнул в изгиб шеи, и его жаркое дыхание вновь активизировалось. Катарина надеется впечататься в стену, слиться с ней, лишь бы не терпеть прикосновения влажного пара близко-близко к уху. Ей так отвратительно вновь быть в роли его персональной куклы. Она знает, что Том лишь уйдет на следующее утро, оставит у разбитого корыта и полетит дальше покорять этот мир. Ей так приятно чувствовать между бедер мягкое касание его возбужденной плоти, и остатки разума снова сжигаются. Как и в самый первый раз, Катарина не смогла выпутаться из сетей его напускного очарования. Млела в объятиях Каулитца, пока он рвал на ней рубашку от уничтожающего нетерпения, подхватывал за бедра сильными, напряженными руками, после чего грубо брал. Еще один балл к его личному дневнику под названием «Вседозволенность». А она велась и ведется на его манипуляции, потому что он подарил ей слепоту. Слепоту, в которой лишь он – ведущий лучик. Единственный среди чёрного пространства. Стирающий наповал весь ее мирок, сталкивающий ее личные планеты, оставляя лишь жалкий космический мусор. Рассыпающий яркие звезды как блестящую пыль. – Самодовольный козел. Но в группе ты все равно находишься в тени своего брата, не прыгай выше головы, – бессильно, трепыхаясь на тоненьком прутике надежды, что все это в одночасье можно переломить. Что она в этот раз выйдет победителем и с уцелевшим от нападок Каулитца сердцем. Затаила дыхание, уже жалея о сказанном, видя, как чернеют его глаза, наполняются злобой. Вот-вот она перейдет все берега и устроит самый настоящий потоп, пожар и все самые ужасные природные катаклизмы. Враждебно, зло, насмешливо он замирает напротив, перенося всю сталь из голоса в резкую хватку одной руки. Ноги не чувствуют под собой мягкого ковра, даже высокие каблуки оторвались от пола, повисли в воздухе. Весь кислород разом улетучился из внутренних резервов Катарины, а Том все так же ухмыляется. Над тем, как она беспомощно царапает наманикюренными ноготками его руку, застывшую поперек шеи. Жмурится и хватает ртом воздух, пытаясь вобрать хоть что-то, противится его порыву. – От-тпус... ти, – шепчет так тихонечко, так низко, что Каулитц нарочно притворяется, якобы не слыша ее просьбы. Сердце, перешедшее в горло и усиленно гоняющее остатки кислорода в крови, сжалось под его рукой и стало биться с неистовой силой, будто сейчас разорвет кожу и выскочит. Катарина пытается держать себя в руках и не провоцировать парня на что-либо еще. Уже и так раздосадована. Раздавлена. Унижена. Так же, как и в их первый раз, когда светлые надежды перешли в стеклянное сердце и шлепнулись о холодный бетон разочарования. И она вновь повелась на эти манипуляции, вновь обманулась. – Не смей сравнивать меня с братом, поняла? – фыркает обиженно, даже так не по-Томовски бегает глазами по содрогающейся в муках девушке. Решает, что пора отпустить, дабы не влипнуть в скандал мирового уровня. Как по неосторожности убил человека голыми руками, оставив все отпечатки и улики налицо. Побоялся за свою жизнь и свою звездную задницу. Ну и репутацию группы, конечно же... Отшвыривает со всей силы в сторону холодной комнаты, дав отдышаться жалкие секунды. Катарина, мысленно проклиная его на чем держится весь этот белый свет, хватается за поврежденное горло, панически откашливаясь. Сука, если б ты меня убил, было бы лучше. Трещит по швам, собирая остатки здравого рассудка и нарушенного барьера. Ноги ватные, совершенно не держат, а уж тем более не способствуют побегу из этого проклятого люкса. Прочь, куда подальше. Навстречу ночным огням, веселым улицам, где люди не знают проблем, не бьются в таких муках агонии, как она. От столкновения с большим деревянным шкафом внутри что-то лязгнуло, и до нее доходит, что там внутри стоит минибар. – Успокоилась? – хладнокровно интересуется Каулитц, подползая сзади и не спуская своего наглого взгляда. – По... Пошел ты, – шипит осипшим голосом она, держась за шею. Том открывает дверцу и лезет в минибар за охлажденным виски в маленькой мензурке. Может себе позволить выпить хоть все и без зазрения совести оставить на ресепшене не одну сотню евро. Может позволить себе все. Ее выворачивает наизнанку от подобного зрелища, как медово-янтарная жидкость разом опрокидывается внутрь, и как Каулитц довольно облизывает губы после еще одной дозы горячительного. Как хочется съездить по роже, но тут же внутри расплывается холодная сталь, сковывающая движения. Жизнь дороже. И горло словно вновь опоясывает невидимый кнут, убивает остатки разбитой души, преграждает доступ к такому живительному кислороду. – И что встала? Особое приглашение нужно? – раздражается, закручивая пробку на стеклянной мензурке. И запал еще не закончился, но ему взаимно противно смотреть в ее злые, но такие беспомощные глаза. Вздрогнула от его холодного прикосновения к хрупкому предплечью. Уже стала безвольной куклой в руках этого умелого кукловода, дергающего поочередно не только струны гитары, но и ее собственные струны, тонкие веревочки, приставленные к конечностям. Кукловод выворачивает из плотной раковины то обиженное на весь мир маленькое, хрупкое тельце, достает из теплого угла, подкидывает высоко-высоко вверх и бросает на землю, как надоевший телефон. Только ее детали разлетаются гораздо громче простых железок и микрочипов, каждая из них просит о помощи. Молит о спасении, как иронично, именно у того, от кого и спасается. Собственные глаза режет, она дышит чаще, тщетно дистанцируется от приближающегося Каулитца. От той, прежде ахуительной для нее ауры, витающей вокруг некогда обожаемого объекта, остаётся лишь смертельное пепелище, которое вот-вот обратит в пепел и ее саму. Сухая и беспросветная мгла читается в его взгляде. Каулитц опирается руками о тумбочку по обе стороны от девушки, все так же сверля взглядом. Теперь аромат дорогущего True Star от Hilfiger переплетается со свежевыпитым виски. Ахуительная смесь. Забирающаяся прямо под кожу, вырубающая насмерть, как выстрел из пистолета. Катарина тихо хихикает, зная, каким одеколоном он пропитан насквозь и что так беспощадно сносит ей крышу. Настоящая Звезда. Какое говорящее, а главное, подходящее название. Если б он только знал, как упорно она будет играть в стерву номер один, жадно вдыхающую этот запах. Его невозможно ни с чем спутать. Все футболки и все толстовки насквозь провоняли этими духами, и у Катарины уже животный рефлекс на них. – Том... – она повторяет эту мольбу в голосе, но чересчур наигранно. Он улыбается, поджимая липковатые и чуть влажные от виски губы. Будешь моей пятнадцатой. Юбилейной, а значит, особенной. Звенит в голове оглушительным набатом. – Хочешь повторить, куколка? – Каулитц самодовольно застывает ладонью между щекой и шеей, так, что Катарина вновь дергается, – Не бойся, не придушу. Тюремный срок совершенно меня не вдохновляет. А хотя придушить тебя – это огромное удовольствие. Но рисковать я не стану. Гадко хихикает, бесит, злит, снова бесит. – Какой же ты... Спотыкается на полуслове. Кусает свои губы, смазывая помаду, до крови, лишь бы не уступать ему. Не ласкать его слух сладостными стонами, которые сорвут чеку с его внутренней гранаты, и пространство оглушит взрыв. В ответ на ее внутренний протест зарывается в смоляную копну, оттягивая назад, берет реванш, как и она оттаскивала его за брейды в туалете. Открывает жадному взору и изголодавшимся губам шею, бледную, тонкую, нетронутую. И как ни крути, вновь позволяет быть оголенным проводом в его руках. И хочет шарахнуть током, кипящем внутри нее, до смерти, до темно-синих звездочек и черной пустоты в глазах. – Ну и какой я? – припадает губами к пульсирующей жилке на шее, уже бесстыдно вбирает сантиметры кожи в жаркий рот, опаляет дыханием. – Блядун. Развратник. Мразь, – чеканила она сквозь зубы, шелестя искушенными губами, параллельно вытирая с них свежую кровь. Он ждал, пока ее злость подействует на него как эйфоретик, принеся чувство долгожданной, но запоздалой победы. – Если хочешь ударить меня, как в дешевых сериалах, давай. Смелее, – с напускной агрессивностью и сталью в голосе. Каулитц усиливает хватку, сдерживая сбившиеся в клок волосы, ждет еще жалких попыток к сопротивлению. Лишь сильнее напирает, следя за ее эмоциями. Упивается ее беспомощностью и игнорирует удары в грудь маленькими кулачками. – Куколка, я жду. – Ненавижу тебя, – стискивает в кулаках ворот ненавистной футболки, пропитанной такими же ненавистными духами. Он ненавистен ей весь, без остатка. Начиная от дурацких штанов, не имеющих размера, заканчивая раздражающе дергающимися шариками в губе. А самое главное – бездушное нутро, одетое в стильные, дорогие шмотки. – Замолчи, – настойчиво требует он в районе уха. Уже не намерен церемониться и продолжать эти идиотские споры. Нагло стаскивает с плеч шёлковые лямки, и впивается в них диким, агрессивным порывом. Запирает ловушку, устанавливает свои правила. И девчонка должна играть по ним, вынуждена по его милости. Мужские руки не дают ей упасть, и тем самым пользуются, подхватывая из последних сил сопротивляющееся тело. Катарина мысленно ругает себя, зная, как парня изрядно забавит такая манера, лишь сильнее заводит. Чем больше играешь в недотрогу, горишь заживо в этих сильных руках, позволяешь касаться себя, брать каждый микроучасток в свои владения. Девушка вцепляется в его предплечья, с немым укором просит не делать этого. Он не слушает, не прекращая своих ласк, опускает на кровать, идеально заправленную и уложенную лучшими горничными еще днем. Толкает ее в объятия белоснежной постели, словно в пропасть, в которой хочет раствориться сам. Новый запал дрожи, пробившей насквозь, концентрируется внизу живота, покоится под тканью, которую Том желает бесстыдно сорвать с желанного девичьего тела. Крадётся пальцами к застежке и с фальшиво-сожалеющей улыбочкой пропускает мимо ушей звук треснувшей ткани. Набрасывается к приоткрытым губам, делясь всем нерастраченным желанием, дыша сплошной похотью. Девушка еле слышно пискнула, совсем не пытаясь отстраниться. Прогоняет в дальний чулан останки рухнувшей гордости, ломает к херам то, что еще живо. Бьется в диком экстазе от нахлынувших чувств, понимая, как парень дурно-благотворно влияет на нее. Что делает с ней, потираясь пахом о внутреннюю сторону бедер. И она сдаётся. Вся ее прежде плотная постройка под названием Гордость Недоступность Стервозность Рассыпается в пыль под давлением умелого разрушителя, ласкающего ее шею влажными поцелуями. Том обхватывает оба запястья Катарины и сцепляет у изголовья кровати. Изучающе пробегается по оставшимся на девушке кружевным элементам, налившимся и таким соблазнительным округлостям. И парню доставляло запредельное удовольствие то, как девушка под ним изгибалась дугой, двигалась навстречу второй ладони, заползшей под тоненькую ткань белья. Ласкающей влажный и жаркий плен, сводящей с ума. Катарина снова закусила губу, но сдержать рвущийся наружу стон это ей не помогло. Тихонько всхлипнув, она судорожно вздохнула, желая умереть под ласками Тома, а потом вновь переродиться. Негрубо проникая внутрь, Каулитц приоткрыл рот, будто передразнивая девушку. Так же провел с нажимом языком по верхней кромке зубов, потеребил пирсинг и подстроился под ее рваное дыхание и тихое пищание. Повторял за ней и был уверен, как девушку это бесило. Но ему нужно больше, и приходится идти на небольшие жертвы. Убрав руку от затекших запястьев, Том приподнимает свою футболку, оголяя напряженное тело. Девушка тут же пользуется этим, вкладывая в новый поцелуй еще больше страсти, еще больше вызова, обхватывает его крепкие плечи. Губы Тома горькие, с невысохшим терпким привкусом виски, встречаются с ее – разгоряченными от сбитого дыхания и пересохшими от поселившегося в ней напряжения. Потрясающая смесь для нее. Каулитц ловко освобождается из мешающего джинсового плена, следом рванув застежку на ее белье, и бесстыже хватается за ее женское достоинство. Сминает, щупает, играет с сосками, и приходит в восторг от сотрясающих пространство стонов. Это были даже не попытки сопротивления, не жалкие просьбы, а полноценные сигналы о том, что ей нравится. Крепкие руки спустились немного ниже, очерчивая контур тонкой талии, затем замельтешили на уровне кружевной линии. Катарина уже изнывала от желания, что подступало так близко, нарочно оттягивалось, приводило в немое бешенство. Вцепившись в спину Каулитца, вызвала тихое мычание с его стороны, а затем поморщилась от внезапного укуса в шею. Бесстрашный, напирающий хуже танка. – Перевернись, – скомандовал хрипло. И пожалел, что в таком случае не увидит ее лица, не прочувствует ее эмоций, душащих на протяжении двух лет. Том довольствуется своей маленькой победой и совершенно точно знает, что девушка еще питает к нему чувства. Обольщается в натянутой улыбочке и оглядывает готовое, разгоряченное тело под собой – волосы разметались по постели, поясница чуть изогнулась, стоило надавить на нее, заставить принять наиболее удобное положение. Катарина замерла в этом приятном ожидании, предвкусив такой сильный, бесцеремонный и, сука, до безумия желанный толчок. Внутрь. Каулитц вошел разом, вцепившись ладонями в девичьи бедра, грубовато и жгуче сминая нежную кожу, вероятно, после чего останутся отметины. Довольно запрокидывает голову, уступая первенство безграничному желанию, слушает приятные, словно музыку, стоны. Вбивается в такое влажное, желанное, податливое тело. С ее уст срываются напряженные вздохи, перемешанные с импульсами наслаждения. Блядски кайфует с того, как требовательные мужские руки, о которых мечтает каждая сопливая фанатка его группы, рывками насаживают на тугую возбужденную плоть. Сходит с ума от приятных содроганий, того, как эти пальцы ползут по каждой клеточке тела, задерживаются на пирсингованном пупке, оглаживают бока и вновь хватаются за грудь. Душит собственные вздохи, чтобы слышать его нестройное дыхание позади. Чувствует, как он наклоняется над ней ближе и жалит полыхающую кожу спины своими блядскими косичками. С каждым толчком Каулитц наращивает амплитуду движений, приходит в немой восторг, как сантиметр за сантиметром то исчезает, то выходит из обмякшего под ним тела. Мокрого и вожделенного. Все ощущения, переливающиеся цветами радуги, ползут от конечностей, взрываются в голове мелкими бомбочками, собираются в тугом узле внизу живота, прямо в том месте, которым он доказывает – лишь он здесь победитель. И лишь ему позволено все, что он захочет. Впечатывает бешеными толчками хрупкое тело в кровать, на что девушка даже теряет нить темпа и двигается навстречу совершенно невпопад. Тома это даже забавляет, и он замедляется, позволяя ей слышать его собственные полустоны. Девушка бьется в сладкой лихорадке, нарочно парит рядом с открытым замком, но не решается покинуть эту ловушку. Ловушку, в которую Том снова загнал ее, выдергивая поочередно по одной ниточке терпения. Она падает туда снова и снова С ним Навстречу уничтожающему бессилию и безысходности. Ее рваные стоны и усилившаяся хватка на раскиданных подушках для смягчения толчков, сносят ему крышу, побуждают работать активнее. Справляясь с дикой дрожью под кожей, тянуть на себя, становиться ближе, рваться навстречу сильнее. Раскачиваться отрывистее и срывать с нее нечеловеческие крики удовольствия. Изнутри неистово запульсировало, и Каулитц, облизнув пересохшие от повисшей в комнате жары губы, запрокинул голову, водя по каждому участку девичьего тела. Плавно подводил себя и ее к берегу, где их вот-вот захлестнет волной наслаждения. И, как кажется Тому, главное удовольствие – ее ненависть, выделявшаяся ярче остальных ощущений. Чересчур напускная Дрожащая И хрупкая Стоило ему подтолкнуть ее к этой грани, Катарина вмиг сломалась, как палочка от мороженого. И как же охуенно крутится это осознание внутри Тома, расплываясь горящими импульсами по всему телу. Он едва не ударяет девушку головой о спинку кровати, совершив финальный толчок. Распластавшись под ним как бесформенная масса, Катарина испустила последний вожделенный стон. – Ну и кто теперь лучший? – шепчет до вновь заигравшей дрожи, после чего оттягивает губами мочку уха, – Я или мой брат? После чего нависает над ней, разворачивая к себе лицом. Брови даже подлетают вверх от открывшегося вида – взлохмаченная, помада смазалась, тушь потекла, губы припухли. Каулитц будто любуется своей самой лучшей глиняной фигуркой, которую сам и слепил только что. – Не знаю, – Катарина улыбается в ответ, чем еще больше его бесит, – не спала с твоим братом, но уверена, что он тоже хорош. И дергает за косички, глядя в его чернющие глаза, поблескивающие в полумраке комнаты. Снова злится, кровь кипит как вода в чайнике. Том отскакивает от кровати, словно на этом месте была гадюка, на ходу напяливая боксеры и бесформенные джинсы. Куда запропастился этот гребанный табачный коробок, который сейчас бы больше всего на свете мог его спасти? Каулитц нервно шарит дрожащими руками в карманах, после чего находит желаемое в ящике стола. Рывком берет гостиничную пепельницу и чуть ли не до стеклянного хруста шлепает о журнальный столик возле кровати. Ему похуй на табличку «No smoking» на прикроватной тумбочке. Ему похуй на то, что девушка не выносит табачного дыма. Похуй на то, что сейчас в нем нет ничего, кроме Пустоты Одиночества Ощущения разбитости Поймав желанную победу так быстро, с таким же темпом и отпустил ее, позволив внутренним чертям сжирать себя изнутри. Взору Катарины открывается крепкая, сгорбленная над пепельницей спина и сигарета, зажатая меж подрагивающих пальцев. Тех самых, которые всюду ласкали ее, доводили до пиковой точки, тех самых, которые она когда-то давно любила. Бабочки в животе упорхнули вверх, оставив голые, пустые, холодные металлические клетки. И все вернулось на круги своя – она не могла долго травить себя самообманом, что когда-нибудь Том одумается и с радостью примет ее прежнюю любовь. Что в этом призрачном, овеянном мечтами «когда-нибудь» будет место этому прекрасному чувству – чистому, светлому, такому, как у всех. Но не у такого, как Том Каулитц. Катарина давно похоронила все свои мечты, уходящие корнями в их знакомство, первую ночь, первую ссору. Прекрасно помнила, как с щемящим, разрывающимся до смерти сердцем отпустила его. К музыке, к группе. К другим женщинам, которых она ничем не была лучше. Он брал то, что само шло в руки, упивался этим сладким послевкусием собственного превосходства, затем снова брал. Глаза инстинктивно зажмурились, чтобы не допускать нежелательного выплеска эмоций. Нет, нельзя. Так будет лучше, если она уйдет первая. Все забудет и будет жить как раньше, вновь закроет за семью замками этот образ, эти черные глаза, мягкие губы с серебристым пирсингом, сильные руки, прожигающий неживую душу взгляд. Вновь отпустит его, ведь первый раз было больно, а второй – все равно. Сигарета Тома тлела медленно, и встав с места, он подошел к окну, чтобы в люксе не стоял дымный запах. И чтобы не смущать лишний раз Катарину. Надо же, он о ней позаботился? Ахуительный поступок. В свете вечерних огоньков его силуэт выделялся, как изящная музейная статуя, и она всеми силами пыталась отговаривать себя смотреть в сторону окна. Повязка скосилась, пара косичек небрежно торчит. Забавный, но такой безжалостный. Проехался по ней безумным тяжелым катком и пригвоздил к асфальту, а она не сопротивлялась. Подергал за ее веревки, чтобы вынудить на желаемый исход, воспользовался ее слабостью. А она не сопротивлялась. Доверчивая дура. Та самая, до которой Каулитц достучался, выудив из стальной оболочки. Привык, что ни одна девушка не отказывала ему, после чего бросал, как отработанный материал. Катарина медленно надела на себя то, что после страстного порыва упало на пол, и твердо решила претворить в жизнь задуманное. И слух у Тома все же прекрасный, раз неспешные шаги по ковру он отчетливо различил. – Я не сказал, что ты можешь идти. Словесно втаптывает девушку обратно в асфальт бессилия. Точно так же, как и окурок в пепельницу. И ей совершенно точно кажется, что она и есть тот самый окурок, встретившийся в пепельном поцелуе со стеклянной «могилой». Все, это финиш. Сорванная трагикомедия. За-на-вес. Черно-алый, тяжело спускающийся с карниза на пол. Завороженная его изящной широкоплечей фигурой и капельками испарины, выступившей на напрягшейся коже, Катарина остановилась у тумбы с телевизором, как пойманная за какую-нибудь проделку школьница. – Всех своих шлюх останавливаешь по пути из номера? Потому что сам, как крыса, бежишь первым с тонущего корабля? Каулитц довольно хмыкает, вбирая в себя остатки дыма. Поворачивается лицом в ее сторону и протягивает руку, будто побуждает к сделке. Нет, откажись, дура. Пойди за ним и все равно останешься дурой – едко зашептал внутренний голос. Она подходит ближе, непроизвольно втягивая носом этот тошнотворный, рессеившийся по телу True Star. – По-прежнему считаешь, что я такая сволочь? Интересно, что бы ты сказала, если б пожила в моей шкуре всего лишь один день, Кэт, – тянется за второй. Задерживает меж губ и поджигает, попутно открывая окно шире. – Я и так знаю твою шкуру, Каулитц. Только зря вытравливала ее эти годы, стараясь забыть о тебе. – Пожалела, что вновь вспомнила? – пальцы дрогнули. Из легких вышел большой серый клубок. – Нет. Думала, что ты хоть немного изменился. Ошибалась. Не думаю, что ты со всеми своими шлюхами философствуешь после бурного секса, – голос едва заметно подрагивает. Том буквально спиной чувствует ядовитые флюиды, рвущиеся наружу от ее беспомощности. – Действительно, ошибалась. После бурного секса со шлюхами я заказываю на десерт грязный мартини или курю кальян. Как видишь, нет ни того ни другого, – как отрезал. Цикличная одержимость этим тембром, этим голосом, возвращается на круги своя, усиливаясь цветущей на его губах похотливой улыбкой. Докурив вторую сигарету, парень бережно кладет руку на подбородок Катарины, продолжает разглядывать ее потекший местами макияж. Ее, такую настоящую и оголенную. Только для него. Финально оставляет на ее губах легкий поцелуй, сводит с ума своими дурацкими загадками. И весь полыхающий внутри нее хаос на время приглушил свой крик, потеснившись для хрупкого успокоения. Она слышала в его голосе недосказанность, азартную и нарочно раздражающую. Что, ты, блять, не можешь нормально сказать? Но одной-единственной она вряд ли станет для такого неугомонного бабника. Это невозможно, как повернуть вспять время, призвать мифическое существо и иметь вечную безгрешную жизнь. *** Cadillac Escalade припарковался возле набережной. Тихое, спокойное место, а уж тем более ранним утром все надоедливые папарацци точно спят. Натянув капюшон толстовки потуже, Том выходит из машины первым, после чего подает девушке руку. И ей упорно хочется верить, что в таком бессовестном сорванце остались хоть какие-то намеки на вежливость. – Курить не предлагаю, знаю, что откажешься, – самодовольно улыбается он, видя, как Катарина накрывает плечи его толстовкой, прежде лежавшей на заднем сидении. – Нет, знаешь, я соглашусь. Тем более, твоя чувствительная натура отказов не терпит, – саркастично подметила девушка, протягивая руку для сигареты. Легкий, но колкий ветер гулял вместе с ними этим утром. Где-то останавливался, волнуя течение пористой рябью, где-то ускорялся и колыхал выбившиеся из неаккуратного пучка девичьи пряди. – Я тоже думал, что ты изменилась. И я точно так же, как и ты, ошибался в этом, – резюмирует Том, параллельно выкидывая в урну докуренный бычок. Она едва не задыхается дымом, застрявшим внезапно поперек горла, даже останавливается. Не понимает, как он курит эти гадкие сигареты и еще умудряется словить кайф. – По крайней мере, в отличие от тебя я повзрослела. Врет. Врет и не краснеет, потому что Том и так знает, что она имела в виду. Сейчас снова будет строить из себя непокорную и дерзкую фрау, шатать из стороны в сторону табуретку его равновесия, чтобы поскорее он попался в удушливую сеть своих же грехов. Своих же недосказанностей, обид и разочарований. Как и она разочаровалась в нем, сотворив себе принца в безразмерных одеждах, хладнокровно-стальным кареглазым взглядом и еще нелепо собранными в хвост дредами вместо тугих косичек. Пусть он изменился внешне, когда внутри остался таким же подлецом. Подонком, играющим на чужих нервах и собирающим в личную коллекцию поверженные сердца. С пустотой внутри, помноженной тысячекратно на ноль. И Катарина не может найти себе никакого вразумительного объяснения, почему она сейчас стоит здесь, рядом с ним, на мощеной набережной. И параллельно изнемогает от боли, от тонких шпилек. Дурацких и неудобных, но таких, чтобы ему нравились. Он любит глазами, пожирает ими, забирая красивую оболочку как ценный приз. Любит подтянутые кружевом соблазнительные места, струящиеся по спине волосы, высокие каблуки и ноготки, желательно подлиннее. Такие, чтобы расцарапали в мясо его спину, когда Каулитц срывает горло, вбивая в постель очередную девушку на ночь. Ему это нравилось. Ее это выводило из себя и убивало. Убивало беспомощностью, прихлопывало бессилием, что он – звезда мирового уровня с обостренным чувством собственной важности. Растаптывало в бесформенное мессиво, что она никогда не будет владеть им. Он ею будет. Она им – никогда. – Разве мечтательницы когда-либо взрослеют? Снова убирает все преграды и попадает прямо в десятку, даже не целится в ее сердце, как в мишень от дартс. Катарина сразу сжимает посильнее на своих плечах толстовку, пропахшую этим ебанным True Star, и уже в мыслях снимает ее с себя, бросая в реку. И желает сбросить туда же и самого Каулитца, ушедшего на пару шагов вперед. Она неспешно ковыляет за ним, матерясь под нос на неудобные туфли. И все же это не поможет, потому что он, как никто другой, затмевал ее чувства слепотой. Затмевал то, как ей блядски больно. От того, что она, находясь с ним в такой близости, не может поговорить о всякой херне, посчитать на небе звездочек, поиграть в тупые настольные игры, ущипнуть за бок. Как это делают все счастливые парочки, а ей такой сценарий явно не грозит, потому что там свыше кто-то хорошо поиздевался над ней. Все разговоры обрываются на полуслове и врезаются несущейся волной о скалу его нерушимого самолюбия и маски самого завидного героя. Катарину даже тошнит от этой приторной романтизации, разнесенной по дешевым газеткам и журналам о всяких сплетнях. Пальцы с сигаретой нелепо застывают в воздухе, и вскоре бычок падает в близстоящую урну. – Слушай, – она собирает волю в кулак и хочет разъебать к чертям его ехидный напор, поставить точку, – за что ты так меня ненавидишь? Том останавливается, разворачивается к ней, забавно сдвинув брови к переносице и придавая выражению лица неподдельное удивление. – Не придумывай глупостей, куколка. Ты прекрасно знаешь ответ на этот вопрос. Неискренне и наигранно. Режет по ушам, а особенно заключительное Томово «знаешь ответ на этот вопрос». Так же, в его манере, ухмылисто и ехидно, – Неужели ты думала, что я такая черствая и безголовая мразь, которая не заметила, что ты тогда всего лишь использовала меня, чтобы сблизиться с моим братом? По-твоему, я настолько слепой? Медленно, но метко спускается курок невидимого пистолета, уже размазывает ее внутренности, возвращает к прошлым обидам. Обманчивым обидам, но Каулитц верил лишь своим глазам, а не жалким оправданиям Катарины. – Придурок. Действительно, безголовая мразь, не заметившая, что именно тебя и любила, – она сокращает расстояние, с напором врезается ладонями в его грудь, – Почему ты веришь до сих пор в этот ебанный бред, который написали журналюги, а не мне?! – еще один удар, более сильный. Том отклоняется чуть назад, слегка удивлённый такой резкостью и активностью. Тень усталости моментально покинула Катарину, уступив место злобе, обиде на себя, на Тома, на весь этот ебанный мир, что заставляет еще сильнее ощущать себя ненужной в присутствии самого нужного человека. Ей хочется нервно смеяться и биться в истерике от кем-то тщательно спланированного каламбура. – Просто, блять, скажи, что в очередной раз воспользовался мной, ну давай же! Чего встал? Зная, как я к тебе отношусь, сука, все равно продолжаешь нести херню! Нравится, как унижаешь меня, расхерачиваешь, кидаешь бредовые упреки! Спасибо, что так прислушиваешься к чувствам, которые нихуя для тебя не значат! Горькие всхлипы действительно ранили его. Протяжные и жалобные, за что Катарина сама себя уже ненавидела. Остатки ее выдержки разрушились под гнетом этих слов. Вопли вбивались в его тело вместе с хрупкими ладошками, и девушка правда была близка к тому, чтобы сбросить за пределы набережной причину всех своих болей, прямо в реку. В грязную, черную, вяло текущую реку, бьющуюся о каменные плиты мусорной бахромой. Там тебе самое место, сволочь. И сволочь, ранее бывшая сказочным принцем, сгребает сопротивляющуюся девушку в объятия. Его душа все еще жива, и она точно так же умеет плакать. Но Том никогда этого не покажет, выберет самую красивую маску и вновь будет издеваться. Потому что привык. Потому что уже так чувствует и не в силах повлиять на свой выбор. – Прости, Кэт. Шепчет жалкие извинения, игнорируя исступленные удары, постепенно сходившие на нет. Ресницы смочились кристально чистой влагой, а Том терпит истеричные выпады. Ничерта не повзрослела, дурочка. Она прячет лицо в его толстовке, сжимая ткань кулаками и продолжая кидать нелестные слова, шмыгая влажным носом. Том кладет руки на волосы девушки, шепчет приторное «прости», тихонько поглаживает. Ее порыв потихоньку рушит его уверенность, медленно, но верно снимает оболочку, за которой и сидит тот самый «бесчувственный мудак». Еще одно «прости» осело на ее виске сладким привкусом, мягко коснулось легким поцелуем. Каулитц идет на опережение, гася ее обиду, пытаясь натянуть жалкий тонкий пластырь на зиявшие трещины. И Катарина постепенно возвращается к прежнему равновесию, позволяет теплым пальцам лечь на щеки, призакрытые веки. Вновь позволяет касаться себя именно ему. Том лезет в бесформенный карман за салфетками и услужливо протягивает ей, чтобы затереть тем самым проявление уничтожающего эгоизма. Но этого мало для искренности. Этого мало для раскаяния. Ведь кто попал в ловушку – он сам. Остаток обратного пути они провели в молчании. В машине действительно теплее, а девушка уже замерзла. От утренней улицы. От взгляда того, кто лениво развалился на водительском сидении и нервно дергал свой блядский шарик в губе. От себя и ощущения, что сейчас он всего напросто отвезёт ее до отеля, и все, finita la comedia. Его пальцы без разрешения, хоть и молчаливого, ложатся на ее холодную, уже высохшую от влаги щеку, призывно разворачивают к себе. Приказывают столкнуться взглядом. Том вновь чувствует себя победителем, лаская губы девушки, аккуратно сминает, то нижнюю, то играя языком. Выкручивает ее выдержку, выжимает как тряпку, а она не сопротивляется. Не может. Вглядывается в ненасытные карие омуты, разгоревшиеся таким знакомым огоньком. Хорошо, что окна машины затонированы, иначе вышло бы неловко, если б их увидели, но им обоим глубоко наплевать. С каждым плавным движением холодок на коже растворяется, переходя в ноль, сменяется невероятным жаром, впечатывающимся даже в стекла, гармонирует со сбитым дыханием. На заднем сидении места для их общего плана гораздо больше. Одежда больше не теснит их, став ненужной ветошью на спинке и на полу, и Том приходит в немое ликование от искрящегося блеска во взгляде напротив. Катарина специально медлит, оттягивает момент, дразнит коротковольтными, мокрыми поцелуями его искушеные губы, водит языком по пирсингу. Шалит руками по оголенным крепким плечам, неотрывно блуждает по его лицу. Едва не шипит от того, как руки парня контрастируют с ее взволнованной кожей и жаром в машине. Как по щелчку справляются с ненужной застежкой и открывают доступ к вожделенному телу. И он едва не кончает от резко оживившихся мыслей и предвкушений – она, уже такая мокрая, распаленная, возбужденная, плавящая его игривым огнем в глазах. Она – его. Вся, без остатка, принадлежащая только ему. Давно мечтал потрахаться в собственной машине. Она специально дразнит его медлительным темпом, облизывает сухие губы, неотрывно следит за его вздымающейся грудью и выступающим кадыком. Хочет укусить в это место, а потом мягко коснуться языком. Пасмурное утро пробивалось к ним своей серостью и темнотой, дарило укрытие в своеобразном полумраке. Накалившийся до предела воздух обдавал жаром, разносил по салону попеременные вздохи. Девушка совсем неторопливо, что Каулитца изрядно бесило, швыряла его в муки сдержанной страсти, не позволяла управлять процессом. Он такой тугой, невозможно напряженный, нетерпеливый. Но ради нее Том терпит. Просит в немом вздохе, чтобы она двигалась быстрее, а не издевательски оттягивала за косички, скользила подушечками пальцев по влажной груди, прессу, а мать, ее, раскачивалась, блять. Воздух разрывается по швам, кружа голову, и Том падает с этой грани, переходя в наступление. Дал девчонке поиграть в серьезные игры, а теперь напомнит, что на первом месте стоит лишь он сам. Каулитц гипнотически сверлит ее глазами, прикусывает язык, и по-собственнически сминает ее бедра, рывком притягивая к себе. И она даже не находит в себе сил противостоять этому, бессильно утыкаясь носом в его ключицы. Выступившая на коже испарина еще сильнее жалит свежие раны, появившиеся на спине от ее ноготков, резкие толчки набирают обороты. И она двигалась уже так, как он изначально и хотел – с бешеной скоростью вбиваться тугой плотью в ее пространство, мокрое, узкое, такое уютное и теплое. Только его. Сильные руки перехватили тонкую талию, вновь спускаясь к бедрам, рывками тянули на себя, и Катарина окончательно уступает Тому первенство. Дарит ему свои крышесносные стоны, запрокидывая голову, отчего волосы прилипают к распаленной коже и путаются между его пальцев. Том пробует ее, снова и снова, впиваясь мокрым поцелуем в ключицу, так же по-собственнически сминая кожу бедер, рыча что-то на выдохе. Затем перемещает руки ниже, заставляя подстраиваться под такт активных, резких и грубых толчков. Дышит тяжело, позволяя сухому жару, повисшему над головой, забрать с губ всю влагу, что побуждает еще раз их облизнуть. С замыленным взглядом откидывает голову назад, вбиваясь в мягкое тело до ярких искорок перед глазами. Улыбается, доводя до взрыва. Он уже так близок, и с каждым толчком, с каждым стоном, слетевшим с уст прямо в унисон, они подбирались к нему семимильными шагами. Дрожь синхронно пробивает тела, побуждая двигаться еще быстрее. Том не выдерживает и припадает губами к аккуратно подпрыгивающей в такт толчкам груди, и сам неистово ликует, выпуская наружу изголодавшуюся страсть. Хочет коснуться каждого участка, вылизать все, до чего дотянется его взгляд. Вздох, пропитанный похотью, сотрясает это пространство, и им даже кажется, оседает серебристым разводом на стеклах. Он так громко целует ее в накатывающем удовольствии, содрогающем точечными разрядами. Она так громко стонет, обхватывая его взмокшие плечи. Самый прекрасный звук для него. Принимает его всего, ненасытного, грубого, остервенелого, чувствуя, как низ живота наполняется долгожданным теплом. Том улыбается, любуясь, как дрожащее в конвульсиях тело легло на него, пристроив голову на плече. Влажное, разогретое. Такое его. – Ты такая красивая, – шепчет одними губами, будучи уверенным в том, что она услышит. Невесомо обхватывает ее за талию, вяло ощупывает выступающие ребра, позвоночный столб. Безо всяких намеков, с искренней нежностью. Ее дыхание еще сбитое и не пришедшее в норму, и, сглотнув, Катарина лишь слабо шепчет: – И ты... Мечтательным, ванильным тоном, но сейчас девушка слишком расслаблена, чтобы вспомнить о том, как она ненавидит этот тон. Неживой и приторный, напоминающий о прошлом. Пальцы Тома по-прежнему не сползают с ее кожи, не отпускают. Настойчиво ложатся на лицо и подтягивают к пересохшим губам, будто она – вода, без которой ему явно не будет жизни. Ему по-настоящему хорошо и спокойно, и на мгновение он даже замирает, целуя Катарину. Обмякшую в его объятиях, податливую и отвечающую на его поцелуй. Том чувствует такое же расслабление, как и она, что даже все беспокоящие мысли вмиг утихли. Он слушает тишину. Она – его размеренное дыхание и сердечный ритм под влажной кожей, еще не пришедший в норму. Но самых важных слов он не решится сказать. И это будет тем самым, чего она никогда не услышит.