Запах лаванды

Они уже давно почти не общаются. С возрастом их различия стали непреодолимыми, а общие интересы растворились в тени прошлого. Теперь о Себастьяне Оминис узнает лишь по слухам, которые разносятся по школе всеми теми, кто не может оторвать взгляда от нового короля Слизерина. Он всегда у всех на слуху, всегда обсуждаем. Многие от него без ума. Те многие, которым он раньше не был интересен — кто лишь спустя пять лет разглядел в Себастьяне то, что Мракс видел с самого начала. Они наконец-то стали теми, кем должны были быть. Просто знакомыми, которые пересекаются в общей комнате раз в несколько дней, кидаются в друг друга пустыми приветствиями и несколько секунд молча стоят, не зная, имеет ли смысл продолжение этого диалога. Иногда Сэллоу жмет плечами и спрашивает «как дела», но у Оминиса уже не осталось сил на то, чтобы притворяться, что все в порядке. Он произносит лишь сухое «нормально», прежде чем скрыться в своей комнате, к сожалению, не навечно. Себастьян выбился в свет, а Мракс еще больше погрузился во тьму. Когда-то необходимые друг другу, они теперь живут в разных мирах. Сэллоу всегда любил внимание, и теперь он звезда, какой когда-то видел его только лучший друг. Оминис всегда любил тишину и одиночество, и теперь он остался совершенно один в этом огромном замке. И как ни тянул его Себастьян на свет за собой, слепой волшебник не смог себя пересилить. Все распалось в тот момент, когда вместо привычного запаха Себастьяна, наполненного смесью ароматов из Запретной секции библиотеки, родного Фелдкрофта и пыльной Крипты, Оминис стал чувствовать рядом с собой такой чуждый и ненавистный ему запах лаванды. Этот запах становился все ярче, задерживаясь на мантии Сэллоу, в его волосах и где-то в районе его шеи настолько долго, что ничто, казалось, уже не могло его выветрить. Мракса разрывало изнутри. Он сдерживал рвотные порывы каждый раз, когда этот запах доходил до него. Он бежал от него, стараясь поскорее оказаться в месте подальше, на свежем воздухе или в собственной комнате. Но на самом деле он бежал от Себастьяна — он бежал от своего лучшего друга, от которого невыносимо несло ароматом его новой девушки. Она всегда смеялась над его глупыми шутками, которые Оминис раньше игнорировал. Она расчесывала его темные вечно спутанные волосы, к растрепанному состоянию которых Оминис так привык. Она, не прекращая, держалась за его руку, когда как Оминис не любил физический контакт. Она признавалась ему в любви, пока Оминис держал все свои чувства где-то внутри, не позволяя им не только выходить наружу, но даже быть осознаваемыми и принятыми собственным разумом. Теперь он был с ней. Они мило хихикали и повсюду ходили вдвоем. Перед занятиями, во время и после них. Даже на каникулах. Себастьян почти не появлялся в общей гостиной, возвращался в комнату незадолго до отбоя, перестал приходить в Крипту и посещать Фелдкрофт. У него появилось увлечение, которое изменило его жизнь. Увлечение, которое сделало его таким, каким он всегда хотел казаться, но каким всегда являлся для Оминиса. Самым лучшим парнем на курсе. У Мракса появилось другое увлечение. Он уже не в первый раз оказывался в заброшенной уборной третьего этажа, не в первый раз закрывал глаза и не в первый раз оставлял глубокий шрам на руке, из которого тут же начинала стекать в грязную раковину алая жидкость. Ему казалось, что от этой боли, источником которой становился неровный разрез от осколка зеркала, становится легче. Ему казалось, что эта боль сможет перекрыть ту, от которой разрывалось сердце под влиянием самых разных глупых мыслей. Но эта была ложь, в которую приходилось верить, пока слезы стекали по щекам, оказываясь в той же грязной раковине. Эта была ложь, которая позволяла Оминису не остаться в этом туалете навечно, превратившись лишь в воспоминание, запечатленное разбитыми зеркалами. Дверь распахнулась с неприятным скрипом ржавых металлических креплений и скрежетом разбухшего дерева во каменному полу. Этот громкий звук, разорвавший почти мертвую тишину комнаты, заставил Мракса вздрогнуть и повернуть голову к источнику. Глаза застыли на месте в удивлении, что кто-то смог обнаружить его спасительное убежище. Но как только до него донесся знакомый запах лаванды, Оминис скривился от горечи и злости, образовавшихся где-то в животе. Себастьяна он не видел, но мог предположить, что на его лице сейчас читался только страх. Страх не перед бывшим другом, страх за него. Такой же, как был у него в момент, когда Оминис впервые попытался пролететь по полю для квиддича на метле, но вместо этого заработал перелом от падения с нескольких метров. И причины для этого страха были вполне очевидными. Мракс стоял перед окровавленной раковиной, упираясь в нее ладонями. Одна его рука крепко сжимала перепачканный осколок разбитого зеркала, а из другой струился яркий красный ручей. — Что ты наделал, идиот?! — Сэллоу приближается слишком быстро, снова разрывая тишину своим громким голосом. Он хватает Оминиса за руку, но тот резко выдергивает ее, отступая назад. — Это не твое дело, Себ. Ты не поймешь. Он действительно не поймет. Как когда-то не понимал сам Мракс, подслушивая в Крипте разговор лучшего друга и его нового помощника в погоне за темными искусствами. Тогда, когда Оминис почти умолял Себастьяна остановиться, он все больше погружался в секреты и отвечал лишь одной фразой — «ты не поймешь». Теперь секреты были у Мракса. Один большой секрет, который он носил болью на сердце уже не первый год. Секрет, который заставлял его быть здесь и сейчас, делать то, что он делает, и отвечать «ты не поймешь» в надежде, что Себастьян действительно ничего не поймет. — Какого черта, Оминис?! Зачем ты это сделал? — Сэллоу не намеревался вестись на эту отговорку, вновь приближаясь и уже сильнее сжимая окровавленную ладонь в собственной, что слепому волшебнику приходилось морщиться теперь уже не только от запаха, но и от боли, причиняемой ему этой хваткой. — Отстань от меня! Просто оставь меня одного! — как бы ни пытался освободиться Мракс во второй раз, у него не выходило. Пришлось даже скинуть под ноги зеркальный осколок, чтобы тот с треском разлетелся на еще более мелкие части где-то на полу. Оминис пытался расцепить пальцы Себастьяна на своем запястье, но дрожащие собственные руки подводили как никогда. В конце концов, Сэллоу был просто сильнее, в чем блондину пришлось убедиться, когда и второе его запястье оказалось в заточении. Спина прижалась к холодной стене, когда в очередной попытке отступить Оминис зашел в тупик. Это бессилие вперемешку с нахлынувшими чувствами кружило его и без того полную мыслей голову. На глазах вновь выступили слезы, которые никак не удавалось сдержать. Хотелось убежать и спрятаться, но Мракс не мог пошевелиться. Он был вынужден демонстрировать все свои слабости прямо перед самой большой из них. Оминис не мог сосредоточиться на том, что происходит с ним. Не мог сосредоточиться на том, что происходит с Себастьяном. Он чувствовал этот отвратительный запах лаванды в непозволительной близости от себя, но не мог распознать чужого настроения, не мог угадать намерений и даже построить предположений. Ему казалось, что время просто перестало существовать, чтобы заставить его унижаться бесконечно долго. Чтобы Сэллоу смотрел на него и думал лишь одно — «ничтожество». Но Себастьян о таком не думал. Он, наверное, совсем ни о чем не думал, если судить по его следующим поступкам. Оминис успел только шумно втянуть в себя воздух, прежде чем почувствовал, как чужое тело прижалось к его, а губы другого слизеринца накрыли собственные. Это был поцелуй. Слишком грязный и грубый, полный нетерпения и возбуждения, которое исходило не только от Оминиса и тем самым сводило его с ума. Он прекрасно понимал, что это причинит ему еще большую боль, чем некогда насланный старшим братом Круциатос. Он прекрасно понимал, что эта слепая, как он, надежда разобьет его сердце. Он прекрасно понимал, что единственное разумное, что мог сейчас сделать Мракс, это оттолкнуть Себастьяна и не дать этому зайти слишком далеко. Но он не мог ничего с собой поделать. Он поддавался этой слабости, чувствуя, как буквально тает в сильной хватке и растворяется в слишком желанном поцелуе. Он даже готов был терпеть приторный запах лаванды, исходивший от Сэллоу, лишь бы тот не отстранялся еще немного. Лишь бы тот продолжал прижиматься к его губам, проталкивая сквозь них свой язык. Продолжал ласкать и исследовать, затем находя чужой и сплетая их вместе. Продолжал этот поцелуй до тех пор, пока не закончится воздух. А что будет происходить дальше — не так уж и важно. Пусть даже запах лаванды останется с Оминисом навсегда.