Всё будет хорошо, Виль...

—А вам к лицу форма, товарищ.—улыбается Гриша, когда Вильгельм наконец отбивается от немецкой делегации и, с некоторой опаской оглядываясь на своих, подходит к нему. —Ты даже не представляешь, как она...—Твангсте хмурится и опять с опаской оглядывается.—...меня бесит.—чуть тише добавляет он и как бы невзначай накрывает символику на левой руке ладонью. —Зато сразу видно, что не абы кто, а столица Восточной Пруссии.—словно подбадривая, важным голосом тянет Сталинград и похлопывает недовольно насупившегося друга по плечу. —Не ожидал тебя здесь увидеть.—уже мягче добавляет Кёнигсберг, переводя тему на что-то более приятное. Несомненно, он рад видеть друга здесь. Вдобавок, ещё и их страны налаживают отношения, а значит и границы, которые в скором времени станут намного ближе, можно будет пересекать чаще и с меньшей морокой, однако, зная Берлин с правительством да и внимательно ознакомившись с дальнейшими планами «Великой Германии»... Вильгельм уверен, что Рейх не ограничится простой дружбой с Советским Союзом. —Да я и сам не думал, что приеду.—зачесав выбившиеся пряди назад, отзывается Волжский, невольно перебивая мысли друга.—Но меня вызвали, как стратегически важный объект... —Ваши готовятся к войне?—обеспокоенно выпаливает Кёнигсберг, ловя растерянный взгляд собеседника, и тут же прикусывает язык: не стоило так резко.—Извини, я просто... —Вроде какая-то намечается.—задумчиво тянет Гриша, видимо, пытаясь вспомнить какие-то детали. Твангсте чувствует, как бешено колотящееся сердце пропускает удар. И, похоже, не один. —С кем?—лишь тихо спрашивает он, пытаясь найти хоть какой-то намёк на переживания в друге, однако тот, кажется, и вовсе не видит в собственных рассуждениях какой-либо угрозы. —Но это вроде с финнами. Границу между Финляндией и Ленинградом поделить всё никак не могут.—добавляет Сталинград и равнодушно пожимает плечами, мол, не моё дело, чего не знаю, того не знаю.—Ты какой-то нервный сегодня. У тебя всё хорошо?—аккуратно коснувшись чужого плеча, произносит он и окидывает друга внимательным взглядом. —Да, со мной всё нормально, нормально. Просто...—Твангсте оглядывается и ловит на себе взгляд одного из немецких городов. Немец презрительно щурится — видимо, уже довольно долго наблюдает за беседой Кёнигсберга с советским городом. Твангсте холодно смотрит в ответ, глаз не отводит. Гляделки могли бы продолжаться намного дольше, однако в толпе слышится голос Берлина. Город недовольно цыкает и, закатив глаза, пропадает среди людей, не забыв послать Вильгельму последний взгляд. Красноречивое и понятное без слов послание. —Bastard.—тихо рычит Кёнигсберг.—Wie ein Kettenhund wirft er, nachdem er die russische Sprache gehört hat.—гневно бормочет он, и наконец возвращается к Сталинграду, молча наблюдавшему за немой сценой.—Просто будь осторожен, хорошо? Я честно не знаю, чего ждать дальше, но я уверен, что войны, кажется, не избежать. А ты сам сказал, что ты стратегически...—Твангсте говорит не по-своему: слишком быстро, словно сзади кто-то стоит с автоматом, запинается, пытаясь правильно связать слова в предложения, предупредить... —Да всё нормально будет, не переживай.—позволив себе маленькую слабость, Гриша небрежно треплет светлую макушку, мягко улыбаясь. Твангсте замолкает. Поднимает обеспокоенный взгляд, сталкиваясь со спокойным взором тёплых, необычно красных, почти бордовых глаз, в которых, кажется, совсем нет места переживаниям. —Всё будет хорошо, Виль...

***

Вильгельм, всё ещё прихрамывая, но уже без костылей идёт по коридорам Кремля. Торопится, как может торопится, игнорируя нарастающую боль в ногах. Голова идёт кругом — складывается впечатление, что мысли устроили хоровод. Хочется прислониться к стене и отдохнуть хотя бы минуту, но Твангсте упрямо ковыляет по уже заученному маршруту. Последний поворот и заветная дверь оказывается в нескольких шагах от немца. Он, словно на втором дыхание, быстро подходит к ней. Ладонь, сжатая в кулак, было приближается к деревянной поверхности, норовясь постучать, но замирает в воздухе, так и не решившись опуститься. Твангсте сглатывает. В ушах шумит. А сердце грохочет настолько сильно, что кажется, что удары эхом разносятся по всему телу. Вильгельм прерывисто вздыхает. Кулак расжимается, и Калининград ладонью толкает дверь вперёд, наплевав на стук. Спешно перешагивает порог и... замирает. Рядом с Московским стоит совсем ещё мальчишка. Столица что-то спокойно объясняет ему, пытаясь всучить документы в руки, однако тот лишь растерянно смотрит на исписанный лист. Глаза ребёнка поблескивают — словно он сейчас расплачется. Мальчишка то неуверенно приподнимает руку, чтобы забрать этот несчастную бумажку, то вновь её отпускает, когда Михаил на что-то указывает карандашом. Взгляд Твангсте судорожно бегает по кабинету, словно пытаясь не замечать мальчишки подле Московского. Ему обещали встречу со Сталинградом, но его здесь нет. Вильгельм невольно сглатывает — в груди образуется какой-то ком, мешая спокойно дышать. Столица упрямо не обращает на него внимания, монотонно бормоча наставления мальчику. Калининграду кажется, что он потерялся и во времени, и в пространстве. Голос Михаила доносится до него всё тише. Тело слабеет, словно после долгого бега, а в голове словно гудит рой... Из забвения его вырывает стук карандаша о столешницу. Немец мгновенно оживляется. Внимательно смотрит на столицу, пытаясь хоть что-то найти. И находит. Непонятно что, но находит. Московский отводит взгляд и поправляет воротник. —Сталинград...—начинает было он, но осекается, замолкает.—Григорий Волжский... Войну не пережил.—сухо сообщает он и поднимает наполовину пустой стакан с водой. Твангсте, кажется, слышит, как что-то разбилось. Поднимает растерянный взгляд на столицу — стакан целый, Михаил довольно крепко держит его. Тогда что это был за звук? —Я слышал, что вы дружили. Да и в тридцать девятом я видел, как вы разговаривали.—допив остатки воды, он ставит пустой стакан на стол.—Так что решил, что надо тебя оповестить. В сорок третьем. Буквально пару недель осталось до нашей победы. Всё прошёл, как герой, но совсем немного не дотянул. Видимо, бомбёжка сильно сказалась на нём... —Почему раньше не сказал?—шёпотом спрашивает он, в глубине души укоряя себя за такую слабость, но сейчас было не до этого. —Тебя самого неплохо потрепали или уже не помнишь?—холодно спрашивает Московский.—Сам чуть не помер. Вильгельм не отвечает. —Сталинград мы начали восстановливать сразу по окончании битвы.—уже спокойней поясняет Михаил и опускает взгляд вниз.—Познакомься.—он подталкивает уже совсем напуганного мальчишку чуть ближе к Калининграду.—Это Федя. Новое воплощение Сталинграда. Твангсте вздрагивает, когда до него доходит смысл сказанного, и поднимает ошарашенный взгляд на ребёнка. Мальчик от чужого взора пугается ещё больше и пятится назад, прижимаясь к Московскому. Михаил, лишь тихо вздохнув, молча идёт к двери, жестом останавливая ринувшегося за ним Федю, и закрывает её, пропадая в коридоре. Юный Волжский невольно отскакивает от незнакомца, пятится назад, случайно врезаясь в стол, и смотрит на него, словно загнанный в угол зверь. Боится, но бумажки, данные Москвой, из рук не выпускает, прижимая их к себе. Как только за спиной слышится стук закрывшейся двери, Твангсте медленно поднимает руки и, обхватив ими голову, размашисто отшагивает назад, с грохотом ударяясь об поверхность двери и сползая по ней. Прячет голову руками, утыкаясь в колени. Всё сильнее зарывается пальцами в волосы, сжимая пряди до побеления костяшек, и кричит. Кричит словно в подушку, глухо, почти не слышно, но в то же время разрывая связки. Кричит, плотно сжав челюсть, до скрежета зубов. Крик, больше походившему на что-то между мычанием и рычанием, ещё больше пугает мальчика. Он тихо шмыргает носом и опускает голову, чувствуя, как первые слезинки обжигают щеки. Твангсте прерывисто всхлипывает — не смог, не удержал слезы. В мыслях раз за разом прокручивается тот злополучный день, их последняя встреча. Образ спокойного, ни о чем не переживающего, улыбающегося Гриши замирает перед глазами. Где-то в груди колет. Сильно колет. Вильгельм больше не держится — плечи периодически подергиваются, слышатся глухие всхлипы. —Чёртов Берлин, чëртовы люди, чëртова идеология... Проклятая война!—слово за словом голос его начинает нарастать, и он, громко выкрикнув последнюю фразу, со всего размаху бьёт по стене кулаком. Боль, пронзившая руку, мгновенно возвращает его в реальность. Он шипит, обхватывая руку и прижимая её к себе. От неожиданного удара мальчик вздрагивает. Сильнее прижимает документы к себе. Листы мелодично шелестят в его руках. Сталинград, кажется, хочет избавиться от шороха, но получается всё ровно наоборот — бумага шелестит ещё сильнее. Калининград приоткрывает глаза — боль в руке пошла на спад, но всё ещё неприятно пульсировала. Дыхание выравнялось. Остались лишь усталость и неприятный осадок, скребящийся где-то там. Немец тяжело вздыхает и переводит замученный взгляд на Сталинград. Мальчик окончательно теряет все листы, но поднять их не успевает — замирает под чужим взглядом. Внимательно, словно изучая незнакомца, рассматривает его лицо, потрёпанный вид... Вильгельм в долгу не остаётся — смотрит в ответ. Мальчик слишком похож на Гришу. Словно под копирку. Только вот... —У вас всё хорошо?—тихо, даже слишком тихо спрашивает Сталинград и поднимает напуганные глаза. Калининград прошибает током. Глаза. Только глаза немного ярче, чем у Гриши. Почти алые, как... Твангсте хмурится. «Как кровь войны» — красивая метафора, подошла бы сюда, но уж слишком больно бьёт. —Komm her.—глухо просит немец и хлопает по полу ладонью, приглашая мальчика сесть.—Не бойся, подойди... Федя немного жмётся, но ближе всё же подходит. Странные слова звучат довольно страшно, но раз Москва оставил его с этим незнакомцем, значит, он не представляет опасности. Так ведь? Стоит мальчишке сделать ещё шаг, как в голове предыдущий вопрос опровергает неистово кричащий инстинкт — его резко хватают и тянут к себе. Он пытается вырваться, однако старший, как и предполагалось, оказывается сильнее. —Не бойся, я тебя не обижу.—тихо произносит Вильгельм, аккуратно обнимая ребенка и поглаживая его по спине.—Не бойся...—он хочет сказать что-то ещё, но почувствовав, что голос опять срывается из-за подходящих слез, замолкает. Молча запрокидывает голову и прикрывает глаза, чувствуя, как сердце юного Сталинграда постепенно успокаивается. —Всё будет хорошо, Виль...—мягко улыбается Гриша, провожая Кёнигсберг и немецкую делегацию к самолёту.