Оплата платежными картами НЕ РФ скоро будет отключена
Подробнее

До конца Арды

Джен
G
Завершён
44
Пэйринг и персонажи:
Размер:
9 страниц, 1 часть
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
44 Нравится 43 Отзывы 9 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
      Тельперион давно уже светит в полную силу, и Маглор заходит домой бесшумно, чтобы никого не разбудить. По-хорошему, самое время лечь спать и ему, но сегодня это немыслимо — слишком уж хочется разделить с кем-то из близких счастье, переполняющее его. Осторожно ступая, Маглор подходит к своему любимому, акустически правильному месту возле очага, кладет на стену ладони и ловит скорее ими, чем ушами, ночное дыхание дома. Турко нет, он не вернулся еще из лесов Оромэ  — иначе мелкие беспокойные шорохи порхали бы по дому, даже если бы брат спал. Морьо наверху, с мамой. Он едва слышно сопит и спит крепко, она — вполглаза, но ее чуткое внимание направлено только на малыша, и Маглор не боится ее потревожить. Нельо у себя, и ему снится что-то, от чего он дышит глубоко и ровно. А вот тонкий звон металлического пера о край чернильницы…       Маглор тихо идет к отцовскому кабинету и замирает у дверей, дожидаясь того отчетливого звука, с которым отец обычно ставит точку. Потом проскальзывает внутрь. Феанор уже отложил свое письмо и хочет встать навстречу, но Маглор успевает обойти стол и обнять отца со спины, пока он еще в кресле. Может быть, это не очень удобно, зато получается прижаться щекой к его уху. Отец откидывается назад, засмеявшись вполголоса.       — Так-так! Можно не спрашивать, как твои дела, верно?       В подтверждение Маглор крепче стискивает объятия, и Феанор начинает дышать стесненно. С сожалением Маглор ослабляет хватку, но ему приходит в голову другая возможность поделиться чувствами. Он вытягивает вперед правую руку.       — Смотри!       Серебряное кольцо на указательном пальце необычайно прекрасно в лучах Тельпериона. Две чеканные птицы, летящие навстречу друг другу, сияют на благородном матовом фоне, украшенном узорами облаков.       Некоторое время они с отцом вместе молча любуются кольцом.       — Я очень тебя разочарую, Кано, если скажу, что никто из нас не сомневался в исходе?       — Я сам сомневался. Я до сих пор думаю, что она согласилась только потому, что я предложил кольцо твоей работы! От такого нельзя отказаться, кто бы ни прилагался к подарку!       — О. Тогда не слишком торопитесь со свадьбой. Мне ведь нужно будет сделать золотые не хуже.       — Ты и золотые нам сделаешь?! Папа!..       Благодарные сыновьи объятия снова заставляют Феанора с трудом втягивать воздух. Давясь смехом, он говорит:       — Мне кажется, что-то всё-таки идет не так, Кано. Не со мной ты сегодня должен обниматься.       — А я со всеми готов! Только все спят!       — Кстати об этом, громогласный отпрыск Финвэ. Пойдем-ка лучше в сад.       Признавая правоту отца, Маглор позволяет ему встать, и они тихо выходят из кабинета. На крыльце отец оборачивается, и Маглор поражен тем, как сияют его глаза — ярче, чем обручальное кольцо, ярче, чем  сам Тельперион. Феанор тоже счастлив, счастлив и горд за сына. Но прежде чем Маглор успевает снова его обнять, отец сбегает по ступенькам и идет на лужайку, залитую серебряными лучами.       Феанор садится на траву, и Маглор рядом с ним. Но это не вполне то, чего просит сейчас душа, и он тут же меняет положение: ложится набок, свернувшись калачиком, а голову кладет отцу на колени. Твердая отцова рука легко опускается ему на плечо, и от этого делается так тепло, будто сейчас самый разгар сияния Лаурелин.       — У вас с мамой было так же?       Маглор не видит лица Феанора, но слышит в его голосе смех:       — Не совсем так. У нас кольца ковала она.       Маглор берет отцову руку и  разглядывает золотое кольцо.       — Оно такое красивое!       — Оно лучшее на свете, Кано. Мне никогда такого не сделать. Но для вас с Хьялин я буду очень стараться.       Отец произносит имя его невесты так легко и так тепло, как будто она уже стала родной и для него. Маглора переполняет восторг. Сегодня решилось самое важное дело его жизни, и дальше до конца Арды его ждет только счастье тысячи разных оттенков — потому что в Благословенном краю не может быть иной печали, кроме безответной любви. Маглор хочет поделиться чувствами с отцом, но не знает, как это сделать, если не шуметь. Он прижимает к груди его ладонь и закрывает глаза.       — Мой маленький золотой колокольчик.       Так отец называл его в детстве. Эти слова сейчас так трогают Маглора, что он, чтобы не заплакать, говорит тихим басом:       — Уже большущий колокол, папа!       — Всё равно золотой, — легко соглашается Феанор.       — А знаешь… — Маглор открывает глаза и поворачивает голову, чтобы смотреть в лицо, — знаешь, мне нужно твое наставление перед браком!       — Что?.. — Отец в веселом изумлении поднимает брови. — Что же ты хочешь узнать, о сын мой?       — Я хочу узнать твой секрет. Как это у тебя  получается — что каждый из нас думает, будто именно он — твой самый любимый сын?       — Правда? — удивляется отец. Потом снова улыбается: — А ты, Кано, не допускаешь, что ты в самом деле мой самый любимый сын?       — Я в этом совершенно убежден в глубине души. Но я догадываюсь, что то же самое, только про себя, думает не один малыш Морьо, которому простительно заблуждаться, но и Турко, и Нельо. И я начинаю подозревать, что всё не так просто и быть отцом сложнее, чем я считал раньше.       Феанор ненадолго задумывается.       — Нет, Кано, ничего сложного тут нет. По-другому просто не может быть. У тебя получится само. Каждый ребенок будет для тебя самым любимым и самым дорогим, —  Феанор кивает своим мыслям и повторяет: — По-другому просто не может быть.       Маглор смотрит в прекрасное и нежное лицо Феанора и думает, что отцовская любовь — как свет Тельпериона, а материнская — как свет Лаурелин. Так же немыслимы друг без друга. Так же пронизывают весь мир, в котором он живет. Так же пребудут до самого конца Арды. Нет, они даже надежнее…       Отец наклоняется и целует Маглора в висок.       Вдруг что-то меняется, будто тревожная нота начинает звучать; Маглор улавливает ее не слухом, а всем существом. Замерев, он глядит, как на лице Феанора появляется выражение, какое он видел только единожды — после гибели Финвэ.       — Прости меня, — едва слышно говорит отец.       — За что?.. — выдыхает Маглор. Но воспоминания о том, за что, вдруг вскрывают грудную клетку, как нож. И Маглор просыпается.                     

*  *  *

             — Твои хорошие сны хуже дурных, Ирмо Лориэн.       Ирмо, как всегда, смотрит совершенно невинно.       — Это не мои! Я только задал предмет, а ты сам решил, в каком ключе его обыграть.       Сегодня они сидят на крытой террасе большого дома: в Лориэне идет дождь, теплый валинорский дождь, спокойный и частый. Со светлого неба будто свисают серебряные нити и разбиваются венчиками брызг на мощеных дорожках. По всей поверхности пруда расходятся круги, пересекают друг друга в мерцающем узоре. Цветы сомкнули лепестки. Дрожит под каплями темная листва, посвежевшая, упругая.       Маглор любит всякий дождь,  а уж этот прекрасен по чьим угодно меркам. Но сейчас на душе неспокойно. Хочется протянуть руки и пробежаться пальцами по нитям дождя, проверить, как он настроен. Пусть там, за облаками, подкрутят колки, чтобы мир не звенел так не в лад.       — Не твои, значит…       Раньше Маглор закидал бы Ирмо насмешками, а тот легко отбивал бы их, и они долго плели бы кружево слов, чтобы затенить сокровенное, которое тяжко выставить на свет. Но нужды в этом уже давно нет. Маглор говорит настолько прямо, насколько может:       — Я растерян, Ирмо. Я не знаю, с чего начать.       Ирмо улавливает его тон и кивает.       — Потому что ты на этот раз хочешь затронуть то, что уходит корнями очень глубоко.       — Да. Я чувствую там что-то огромное. Крупная рыба, больше, чем я могу вытянуть один… Стоит ли мне сейчас браться за это?       Вопрос, который раньше он не задал бы. Ирмо отвечает:       — Не знаю, Макалаурэ. Эта дорога может оказаться опасной для тебя. Но рано или поздно тебе придется по ней пойти. Я не думаю, что когда-нибудь ты будешь готов лучше.       — Тогда пойдем сейчас. Ты ведь поможешь?       Ирмо делается вдруг непривычно серьезен. Одеяния его, как всегда, причудливы и легкомысленны —  вала сна игнорирует искусство раскроя и сшивания ткани, предпочитая скреплять на себе шелк и хлопок всяческими застежками, заколками, поясами и завязками; штаны он называет самым противоестественным изобретением в Арде. Слегка помятые ленты в пушистых светлых волосах тоже не придают его облику солидности. Но Маглор знает, куда смотреть: в  глаза Ирмо, карие, теплые, внимательные.       — Помогу. Но сегодня полностью счастливого финала у меня не заготовлено. Я  не уверен даже, что когда ты уйдешь отсюда, тебе будет легче, чем когда ты пришел.       — Я понимаю.       — Помни, что если станет совсем тяжело, мы можем прерваться и я помогу спрятать вглубь души то, что мы разворошили.       — Ты каждый раз это предлагаешь, но еще ни разу не пришлось.       — Может быть, сегодня придется… Мы действительно можем коснуться опасных вещей. Пожалуйста, помни, что доверяешь мне.       Такого Ирмо еще не говорил. Маглор не выдерживает и улыбается:       — Хорошо. Думаю, я уже достаточно запуган и проникся серьезностью положения.       Ирмо расплывается в улыбке и довольно кивает.       — Может быть, я всегда мечтал производить такое же впечатление, как мой величественный и грозный брат.       — У тебя наконец получилось!       Маглор удобнее устраивается в плетеном кресле и глядит в сад через завесу струй, стекающих с крыши террасы. Ирмо молчит, предоставляя ему начать рассказ. Маглор собирается с мыслями и делится тем, что понял после сегодняшнего сна.       — Последнее время я стал чаще вспоминать отца и думать о нем. Что-то стало меня тревожить. Потому и пришел к тебе. Но я не понимал тогда, что именно меня точит. Я думал, что непрожитая обида на отца. Горечь за его ошибки. Но оказалось, этого давно нет. Перегорело и выветрилось. Осталась только горечь за его судьбу.       — И тебе не хватает его, — откликается Ирмо тихо.       — И мне не хватает его, — соглашается Маглор, и только произнеся это вслух, чувствует, насколько же не хватает. Он растерянно смотрит на Ирмо.       — Ты как будто удивлен, — роняет тот.       — Удивлен… Да, я другого ждал от себя. — Маглор садится прямее и сосредотачивается. — Это похоже на неблагодарность, правда? Я ведь столько и стольких обрёл снова, хотя, казалось бы, на это не было никакой надежды. Я вернулся домой. Все мои братья вернулись. Заслуженно или нет, но мы снова живем среди своего народа и находим любовь, дружбу и уважение. Это всё гораздо больше, чем то, на что нам следовало рассчитывать по справедливости. И всё равно… Да, мне не хватает. Не хватает.       Ирмо молчит, ждет продолжения. Маглор несколько раз вдыхает пропитанный дождем воздух, прежде чем произнести:       — Как смириться с тем, что потерял кого-то навсегда?       — Не навсегда! — голос Ирмо хоть мягок, но непривычно категоричен. — Только до конца Арды, Макалаурэ.       — А в чем разница? Мы, такие, какие есть теперь, никогда больше не встретимся с отцом. В Арде Исцеленной… Мы ли это будем? — не дожидаясь ответа Ирмо, Маглор продолжает: — И в любом случае это так далеко, так нескоро… Это не помогает сейчас.       Ирмо подпирает подбородок рукой, звякнув браслетами.       — Ты ведь давно узнал, что такое потери, Макалаурэ. По-настоящему безвозвратные потери.       — Ко мне вернулись почти все. И почти всё.       — Тебе только кажется. Никто не вернулся к тебе, даже ты сам.       — О чем  ты? — хмурится Маглор.       Ирмо охотно поясняет:       — Вспомни свой сон. Не отца из него, а себя. Разве что-то осталось в тебе от того юноши, которым ты тогда был? Разве есть хоть какое-то сходство между тем, что связывало тебя тогда с невестой, и тем, каков сейчас ваш брак, который вы долго  выковывали заново? Разве Майтимо, видевший тогда безмятежные светлые сны, и Майтимо теперь — это один и тот же Майтимо? Его сны и сейчас светлы, его душа исцелилась, но она другая, Макалаурэ, непоправимо, безвозвратно другая. Ты уже потерял навсегда почти всё. А потом обрел новое. И так рано или поздно случается с каждой потерей — она оборачивается нежданным обретением.       Ирмо прав, но Маглору неприятно соглашаться с ним. Потеря отца не желает становиться в один ряд с другими, в ней не чувствуется ни малейшего зерна будущего преображения, она может только калечить.       — К чему ты ведешь? — спрашивает Маглор мрачно.       — К тому, что ты умеешь терять, Макалаурэ. Ты умеешь ждать. И знаешь, что ждать — стоит. Да, с отцом — дольше, чем со многим иным из того, что ты утратил. До самой Арды Исцеленной. Но разве это непосильно для тебя? Почему сейчас ты не можешь?       Маглор откидывается в кресле и закрывает глаза. Звон и шелест дождя по-прежнему царапает уши. Маглор тщательно взвешивает слова Ирмо, обкатывает в уме. Но они остаются пустыми и невесомыми. Что-то поднимается из глубины души, как из колодца, и готово смыть эти легкие скорлупки. Маглор ждет, пока нужное слово придет на язык, и говорит:       — С потерями я научился жить. С несправедливостью — нет.       — С несправедливостью? — Маглору кажется, что он слышит в вопросе Ирмо отзвук грусти. Маглор открывает глаза, чтобы взглянуть на него, но лицо Ирмо спокойно, а взгляд внимателен. Маглор стискивает пальцы.       — Ты прав, Ирмо. Ждать я умею. Если бы дело было только в сроке, пусть столь долгом — я ждал бы отца. Как Эарвен и Арафинвэ ждут Айканаро: уважая его решение… и надеясь на то, что он его переменит. Но с отцом не так. Он приговорен. Я знаю, что ни на один лишний миг он не остался бы в Мандосе по своей воле. Но он будет заперт там до конца мира, даже когда его душа исцелится. Вот в чем несправедливость! Вот что не дает мне смириться и ждать!       Ирмо кивает.       — Значит, тебя мучит это… Расскажи мне больше.       Слова Ирмо кажутся Маглору пустыми и глупыми, и он хочет об этом сказать, но вместо того с неожиданной горячностью говорит совсем другое:       — Это несправедливо, Ирмо. Если бы хотя бы мы с братьями тоже остались там навсегда… Ведь большую часть зла сотворили мы! Он умер, не успев почти ничего. На нас всех куда больше крови и вины, чем на нем — и всё-таки мы прощены, и исцелены, и живы. А он как будто наказан за всех нас!       Ирмо трясет головой.       — Нет, нет, Макалаурэ. Каждый в ответе только за свою душу. Ты ведь знаешь.       — Знаю. Но я не понимаю, почему такая разница между нами. Мы — не наказаны вовсе. Когда смогли вернуть своим душам пристойный облик, так сразу, пожалуйста: вот вам Валинор, живите и радуйтесь! А он, единственный из всех эльдар, совсем лишен надежды!       — Ты говоришь так, будто вам всем исцеление далось быстро, легко и без всякого труда.       — Нет, я помню, как это было трудно. Но мы, все семеро, через это прошли. А он…       Ирмо резко поднимает руку.       — А он через это идет. И будет идти еще долго.       Ирмо очень редко перебивает. Маглор замолкает и собирается с мыслями. Собственная вспышка ему не по душе. Кажется, он может извлечь из этого разговора большую пользу, чем просто возможность излить возмущение.       — Скажи мне, Ирмо, о том, каково ему сейчас. Ты ведь знаешь, что происходит во владениях твоего брата.       Ирмо отвечает мягко:       — Феанор исцеляется. Исцеляется, хотя и очень медленно. И не спрашивай меня, почему. У каждой фэа это проходит по-своему и мало зависит от того, сколько зла она сотворила. Если уж мы совершим такую глупость и попытаемся это зло измерить и сравнить.       — Вы помогаете ему? Как помогали всем нам?       — Да. Конечно. Но мы немного можем сделать до тех пор, пока нашей помощи не хотят.       Маглор подается вперед, стискивая подлокотники кресла.       — Нельзя ли мне поговорить с ним, Ирмо?       — Нет, — отвечает тот ласково, но без малейшего колебания.       — Даже во сне? Ведь я мог бы…       — Даже во сне. Такие встречи слишком опасны для обоих сторон. Лучшее, что вы, живые, можете для него сделать — это выправить собственную жизнь, исцелить собственные фэар и жить счастливо. Он узнает об этом, и его груз станет легче.       Маглор опускает голову. Что он надеялся услышать?       Ирмо молчит сочувственно, а потом произносит:       — Он обязательно исцелится. Просто срок еще не пришел.       — Он ведь не виноват настолько, Ирмо, — тихо говорит Маглор. Ирмо вздыхает.       — Речь ведь не о том, насколько он виноват. Только о том, насколько пострадала его фэа. Ты-то должен понимать, ты сам прошел путь от полного отчаянья до того места, где мы с тобой сейчас сидим... Хотя сегодня тебя так и тянет обратно.       — Я понимаю. Но мой отец сильнее меня. Сильнее всех нас! — Маглор вскидывает голову. — Если я этот путь прошел, и все мои братья прошли, то пройдет и он! И что тогда? Ему нельзя будет возродиться! Он всё равно будет заточен в Мандосе до самого конца мира!       Ирмо качает головой.       — Ты сокрушаешься о том, чего еще нет. Фэа твоего отца далеко еще не исцелена.       — Когда же придет время об этом сокрушаться? Я ведь знаю, что этот приговор не будет отменен.       — Ты не понимаешь, о чем говоришь, Макалаурэ. Ты судишь о приговоре, не зная о нем самого важного. Не понимая его сути.       Тон Ирмо непривычен, но Маглор уже не в состоянии вслушиваться. Он встает так резко, что легкое кресло отъезжает назад на полшага.       — Это несправедливо, Ирмо! Все мы здесь, а ты знаешь, сколько зла мы сделали.       Ирмо остается сидеть, и Маглор бросает сверху вниз:       — Ломион, погубивший целый город своим предательством — он снова жив и ищет счастья!       Ирмо удивленно поднимает брови и разводит руками. Маглор отступает к перилам террасы. Долетающие мелкие брызги дождя холодят ноги в сандалиях, но жар унять не могут.       — Его отец! Эол Темный Эльф! Женоубийца и сыноубийца! И он снова живет теперь в лесах Алдарона! И он не заслужил заточения в Мандосе до конца мира!       Ирмо улыбается как будто бы виновато. Маглор выплевывает:       — Мелькор!.. Даже Мелькору вы дали шанс! Так почему мой отец?!.       — Тише, тише… Я слышу тебя, Макалаурэ.       Маглор отворачивается и оказывается лицом вплотную к струям, падающим с крыши сверкающей завесой. Он перегибается через перила и подставляет голову под воду. Волосы и рубашка тотчас намокают. Дождь хоть и теплый, но дыхание от него перехватывает.       Но это не помогает.       Маглор выкрикивает мокрым кустам и взбаламученному пруду:       — Мелькора заключили в Мандос всего на триста лет! Мелькора! Ему дали возможность раскаяться, давали раз за разом, раз за разом! Неужели мой отец хуже Мелькора?!       — Нет, что ты! Лучше десять Феаноров, чем один Мелькор.       Голос Ирмо дрожит добродушным смехом. Маглор оборачивается, разбрызгивая воду с волос.       — Не шути сейчас, — с трудом выговаривает он.       — Прости, — отвечает Ирмо без тени улыбки и поднимается. Крошечные бубенчики на концах плетеного пояса коротко звякают. — Прости, тебе сейчас хуже, чем я думал. Пожалуйста, вернись и сядь. Мне нужно сказать тебе важное.       Маглор возвращается в кресло. Ему стыдно за несдержанность, но как-то вчуже. Из-за мокрых волос и одежды становится зябко, и он обхватывает себя руками.       Ирмо тоже садится. От его тревожного взгляда Маглору стало бы не по себе, если бы было куда.       — Ты ведь помнишь, Макалаурэ, что приговор твоему отцу вынес не Намо и не Манвэ?       Маглор молчит. В душе, как в соляном растворе, кристаллизуется то, о чем он не думал, не хотел думать, боялся думать. То, что подспудно подтачивало его уже давно. Теперь не видеть нельзя. На ум приходит предложение Ирмо — забыть поднятое, и Маглор в первый раз обдумывает его всерьез. Но он понимает, что это была бы только отсрочка. Рано или поздно ему придется пройти по этой дороге.       Маглор не видит, куда она ведет, и ему страшно. А ему уже очень давно не бывало страшно. Но что делать со страхом, он выучил за свою жизнь очень крепко. Идти навстречу.       — Да, Ирмо. Я помню, чей это приговор. И всё равно — это несправедливо.       — Бунтарь и сын бунтаря… — в словах Ирмо сожаление мешается с восхищением. — Но даже твой отец не поднимал голос против Эру.       Маглора вдруг бросает в жар. Он откидывает со лба мокрые волосы, опускает руки на колени и распрямляется.       — И я не хочу этого делать. Но я не могу чувствовать по-другому. Это. Несправедливо.       Ирмо на мгновение закрывает глаза, как будто ответ огорчает его. Но потом говорит настойчиво:       — Макалаурэ, послушай меня. Ты ошибаешься. Ты неправильно судишь, потому что не знаешь самого важного. И ошибка толкает тебя на опасный путь.       — Чего же я не знаю? — без особой надежды спрашивает Маглор.       — Я скажу тебе. Но сначала мы должны вернуться на твердую почву. Макалаурэ… Ты возвел свою душу заново, как разрушенный дом. Долго, по камню, ты восстанавливал то, что утратил. И построил новое здание, прекраснее, чем прежде. А теперь рискуешь снова всё разрушить. Второй раз тебе себя уже не собрать, и ни я, ни мой брат, ни сестра не сможем помочь тебе. Остановись. Вернись. Подумай.       Темные глаза Ирмо просят и требуют. Но нечто более сильное, чем воля Ирмо, заставляет Маглора произнести:       — Если всё так, как я боюсь, то лучше моей душе быть разрушенной. Если Единый… несправедлив… и жесток.       — Остановись, Макалаурэ!       Ирмо подается вперед и берет в ладони руки Маглора. Как будто невидимая и беззвучная молния прошивает тело от кончиков пальцев до пяток. Ирмо очень редко напоминает о том, что он не просто чуткий и чудаковатый собеседник, а один из могущественнейших духов, спустившихся в мир. На памяти Маглора это впервые. Ему кажется, что узкий столб невидимого белого света бьет от неба до земли — и глубже, через всю Арду насквозь. Раньше этот свет, увидь его Маглор, выжег бы его дотла. Теперь он всего лишь не может отвести глаз.       Когда Ирмо отпускает его руки и отодвигается, Маглор снова видит только светловолосого юношу в забавных браслетах.       — Прости, — говорит тот и улыбается коротко, но привычной своей улыбкой, без малейшего оттенка вины. — Ты падал. Я должен был тебя подхватить.       Маглор устало ссутуливается в плетеном кресле.       — Спасибо. Это было прекрасно и величественно. Но ничего не изменило.       — Да, Макалаурэ. Но теперь ты в состоянии меня услышать. Еще раз говорю тебе, ты ошибочно судишь о приговоре твоего отца. Ты не понимаешь его смысла.       — Говори же.       — Я скажу. Но лучше бы тебе сначала самому справиться с этой болью и слабостью внутри себя. Ты позволил ей точить самые основы. Я всё пытаюсь тебя вывести…       Маглор вскидывается.       — Скажи мне, чего я не знаю! Скажи сейчас! Я не могу справиться сам. Я чувствую, что впадаю в отчаянье, хотя долго уже думал, что это мне не грозит. Помоги мне, Ирмо.       — И всё-таки попробуй сам, — голос Ирмо звучит уверенно и спокойно.       — Я тону, я не чувствую опоры.       — Ты не тонешь, ты здесь, со мной. Прислушайся к себе. Твоя душа знает, что Единый не враг никому из своих детей. Никому. В этом нельзя убедить, можно только вспомнить.       — Я этого не чувствую сейчас. Не чувствую совсем.       Маглору представляется дом, с которым Ирмо сравнил его душу. Дом, под которым и над которым нет ни земли, ни неба. Только беззвездная пустота, прозрачная холодная пустота, задувающая в окна. Вымораживающая пустота, в которой нечем дышать.       Ирмо снова протягивает руки и накрывает ладони Маглора. На этот раз небеса не разверзаются. Это обычное прикосновение, так мог бы взять его за руки Майтимо, или мать, или жена. Просто заботливый жест.       — Я здесь. Я же здесь, Макалаурэ.       И Маглор вдруг понимает. Ирмо здесь, потому что Единый не забыл ни о ком. Потому что он создал Ирмо, чтобы поддерживать их. И Намо, и Ниэнну. Создал с думой о них, Детях. Претворил часть себя, непостижимого и бесконечного, в ту форму, которую они смогут воспринять. Чтобы никто из них не потерялся, никто не устал слишком сильно. Чтобы, забывшись и свернув не туда, мог снова уловить отзвук того, что за пределами Арды пребудет всегда — уловить во сне, видении или вот так, лицом к лицу. Ирмо — здесь.       Маглор склоняется и лбом касается ладоней Ирмо. До радости или хотя бы спокойствия ему далеко, но горе и страх ушли, как морок. Он снова чувствует опору, как будто выбрался на берег из воды.       — Спасибо, Ирмо.       Ирмо молчит, но подняв голову, Маглор видит, что он улыбается тепло и ясно. Новая мысль заставляет Маглора удивленно открыть рот.       — И Феанор... — выдыхает он, — Феанор… Для него тоже?.. Он не утратил право?..       — Конечно. Никто не может утратить. Ты понимаешь, Макалаурэ, почему вы зоветесь Детьми? Не потому, что вы маленькие, слабые или глупые. А потому, что родительскую любовь нельзя утратить. Она пребудет всегда и с каждым, что бы вы ни делали. И каждое дитя — самое любимое, — Ирмо вдруг подмигивает. — Все отцы и матери знают этот секрет.       — Надежнее, чем свет Лаурелин и Телпьериона, — тихо повторяет Маглор свои мысли из сегодняшнего сна.       — Куда надежнее, — кивает Ирмо. Он отпускает руки Маглора, но страх не возвращается. Беззвездная пустота отступила совсем. Маглор снова на террасе дома Ирмо, в садах Лориэна, прекраснейших в Амане, в Арде, несовершенной, но пронизанной насквозь, в каждом своем уголке, мыслью, волей и любовью.       Дождь стал тише, не барабанит по крыше, а шелестит.  Маглор вслушивается: да, правильная тональность летнего дождя на исходе. Он замечает с удивлением, что его волосы и одежда совершенно сухие, хотя прошло слишком мало времени, чтобы они успели просохнуть сами. Маглор размышляет недолго, а потом усмехается.       — Ирмо, а кто-нибудь еще из валар использует великую мощь своего незримого облика, чтобы сушить рубашки неосторожно промокших эльдар?       — Не знаю, — Ирмо пожимает плечами как ни в чем не бывало. — Но ты мог простыть, а я не готов делиться тобой, мой драгоценный Макалаурэ, даже со своей женой-целительницей.       Маглор с облегчением откидывается на ребристую спинку кресла. В сухой одежде это гораздо приятней. Он глубоко вздыхает, собираясь с мыслями, и произносит:       — Так почему же отец приговорен? Почему он будет томиться в Мандосе без надежды выйти оттуда до самого конца Арды — и почему это не должно меня огорчать? Скажи мне, Ирмо.       Теперь Маглор готов выслушать ответ. Он понимает, почему Ирмо не стал говорить раньше — Маглор не услышал бы, поглощенный пугающими мыслями о несправедливости и жестокости Единого.       Но Ирмо вместо ответа вдруг делает особенно невинное и задумчивое лицо.       — А нужно ли мне говорить теперь? Ты ведь и так справился с тем, что тебя мучило, и обрел опору внутри себя. К чему тешить пустое любопытство?       На это нужно ответить достойно. Маглор настраивается и всю веками оттачиваемую укоризну Правильного Старшего Брата вкладывает в веское:       — Ирмо!       Ирмо беззастенчиво смеется.       — Ты меня напугал сегодня, Макалаурэ! Должен же я получить компенсацию и хоть немножко тебя подразнить!       — Ир-мо.       — Что?       — Я знаю, что у тебя есть совесть, не притворяйся!       Ирмо ахает и принимается в панике перебирать складки своего одеяния.       — Где, где ты ее видел? Неужели завелась?! Я же так берегся!       Маглор не выдерживает и тоже начинает смеяться. Остатки пережитого ужаса, еще сковывающие тело, рассыпаются на смешинки, и звонкий голос Ирмо подхватывает их и кидает под мерный дождь.       Отсмеявшись, Маглор поднимается, подходит к перилам и аккуратно подставляет руки под редкие уже струйки с крыши. Умывает лицо дождевой водой. Оборачивается к Ирмо.       — Теперь я совсем готов. Пожалуйста, говори.       Ирмо встает, гася на лице смех — но не радость.       — Слушай же. В приговоре твоему отцу нет ни несправедливости, ни жестокости. Феанор не проведет  в Мандосе ни единого лишнего мгновения. Когда его душа будет исцелена и готова, тогда она покинет Мандос и облечется плотью, как все эльдар.       — Но…       — И тогда прежняя Арда придет к своему концу.       — Ч-то?..       — Это не Феанор приговорен к заточению до конца Арды. Это Арда Искаженная будет существовать, в ожидании, до тех пор, пока душа Феанора не исцелится и не сможет дать начало новому миру. Единый отвел твоему отцу воистину особую роль.       Маглор так ошеломлен, что зажмуривает глаза. Он всегда знал, что отец величайший из эльдар, но настолько?..       — Судьбы воды, земли и воздуха… — растерянно говорит он.       — В созданных им камнях. Но какой смысл в камнях без их создателя?       Маглор трясет головой.       — Но как?.. Я не понимаю, как это может быть. Ведь фэа свободна, и исцеление невозможно без ее воли. Нельзя предугадать или запланировать, когда оно совершится! Особенно если речь об отце…       Ирмо кивает.       — Противоречие? Пожалуй. Но только пока мы смотрим изнутри, из Арды, существующей во времени. А это уже те области бытия, которые выше причин и следствий. Это просто случится вместе — исцеление твоего отца и конец Арды. Истоки этого вне времени, и там иные связи между событиями, нежели необратимая последовательность.       Маглор растерян. Всё его представление об устройстве мира вдруг перевернулось. И, о чудо, кусок, который торчал поперек, встал на место. Это непривычно… и прекрасно.       Ирмо, похоже, доволен произведенным впечатлением.       — Что ты скажешь, сын Феанора?       Маглор неуверенно улыбается.       — У меня такое сложное чувство… Я не могу понять, хочется ли мне, чтобы конец мира настал побыстрее, или всё-таки нет.       Лицо Ирмо вспыхивает лукавым смехом:       — Да о чем же тут думать? Если тебе, друг мой, хочется знать личное, сугубо частное мнение одного валы — я скажу, что Арда с Феанором будет гораздо интереснее, чем без!
По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.