Снова с ним

Очередной окурок отправляется в пепельницу. Перед этим его нещадно уткнули «лицом» в стеклянное дно изделия, и остатки дыма, словно последний крик сигареты, поднялись поближе к потолку. —… ну а я ему говорю, что это ненормально. Мне не нравится вот эта идея — расхаживать по барам самому, развлекаться, пока я сижу дома и жду его. — рука парня зачесывает чёлку назад, убирая её с глаз. Жёлтое освещение делает кожу двух присутствующих циррозно-лимонной, в помещении жутко воняет всевозможными видами людских зависимостей — выпивка, сигареты, лёгкое кофейное амбре исходит от одного из них, но причина этому всего лишь парфюм. Голос Бояна поддатый, уставший, он еле шевелит губами. Его собеседник пил в одинаковых с ним количествах, но, скорее всего, из-за алкоголизма в прошлом, заимел неплохую резистентность к спиртному, так что довольно ясный взор Ере был обращен к глазам напротив, будто пытался оценить ситуацию в отношениях друга. — И к чему вы в итоге пришли? — он откупоривает очередную бутылку пива задней стороной вилки, что расположилась на столе в качестве ключа-открывалки. Даже не смотрит на свои руки, словно профессионал дела. — «Я не маленький мальчик, да и ты не мой отец, чтобы запрещать мне ходить куда я хочу».. бла-бла. — перекривил Конана Цветичанин, обращая внимание на медную пробку с горлышка пива. — Иногда я хочу съехать от него, но что-то меня останавливает. Младший садится на стул вместе с ногами, прижав колени к груди, а затем обнимает их руками и утыкается носом так, чтобы было видно лишь его глаза. Под светом тусклой лампы их блеск слишком неестественный. Что-то около предистеричного состояния. — Я не знаю что сказать. Просто.. знай, что ты не один. Кстати, она последняя. Ере кивает на бутылку, а затем разливает её содержимое по бокалам — примерно по половине объема каждому. Золотые пузырьки всплывают, образовывая густую, немного горькую, белую пену сверху напитка. — Я не знаю, хочу ли. Пей сам. — тихо вздыхает Боян, а затем высовывает нос из своеобразного убежища для эмоций и откидывается назад, упираясь взглядом в потолок. Бушующее море в голове давно превратилось в океан. Только чтобы назвать его «тихим», понадобится ещё немного времени. А может не времени, может эта единица измерения — звуки поддержки или миллилитры горючего. — Да ладно. Выпей, поможет расслабиться. Я же вижу, что тебя хуёвит. — Это не помогает. Я выпил уже достаточно, чтобы расплакаться, стадия откровений была преодолена несколько десятков минут назад. Ты теперь знаешь, что мы не настолько сахарные, как кажемся окружающим. — Если честно, то подозревал, что у вас не всё хорошо. После того дня, как Конан начал называть тебя своим парнем, ты будто угас. — Эти отношения слишком требовательны. Не помню, когда последний раз спал хотя-бы пять часов. Меня мучают бессонницы. Слов Ере уже не имел, так что тихо вздохнул, закрывая половину лица рукой. Голубые глаза покосились в сторону входной двери, потому что оттуда явно тянуло осенним холодом. Наверное, это нормально — в эту пору года человек начинает испытывать авитаминоз и скачки настроения из-за неизменной пасмурной погоды. Из развлечений в жизни артиста остаются только собственные концерты, которых у Бояна уже давно нет, и посиделки с друзьями. На столе начинаются какие-то шорохи. Старший не реагирует на них, до тех пор пока голос собеседника не откликается в четырёх стенах. — Подкури, пожалуйста. — Цветичанин слегка подаётся вперёд, когда взор Ере вновь сталкивается с карими глазами, в которых таятся грустные блики жёлтых лампочек-неэкономок. Его рот приоткрыт, из него торчит очередная тоненькая сигарета с ментоловым запахом. Честно говоря, почти всё, что можно было иметь с ядрёным запахом, который Пёухёнен зачастую путал с мятой, Боян имел. Поэтому как только старший унюхивал что-то похожее — образ шатена моментально возникал в мозге, он давал сигналы для того, чтобы заметушиться и начать его искать. Забавно, как он всегда отвергал подобные импульсы, но сдался совсем недавно в том, что всё-же трепещет при одном упоминании этого сахарно-сладкого парня. И сейчас, когда этот взгляд будто пытался зайти в холодную нордическую душу, прочитать все мысли, изучить каждую извилину и развеять все сомнения насчёт чувств, или наоборот, отвергнуть их, не удавалось держать лицо. Он сглатывает. — У тебя нет зажигалки? — Моя у тебя. Ты случайно её прикарманил, когда хотел закурить. По-крайней мере, надеюсь, что случайно. О нет. Слишком неловко. Мужчина нервно шарится по карманам, после чего достаёт из правого зажигалку с оранжевым принтом огня, и подносит её к табаку, чиркая колёсиком. Параллельно, конечно, надеется, что рука не дрогнет. — Спасибо. — тихо произносит Боян, после чего снова откидывается на спинку кресла, крепко затягивается и склоняет голову в сторону тёмного проема коридора. Указательный и большой палец зажимают между собой бумажный свёрток и забирают его изо рта. В воздухе появляются колечки дыма. Он снова сглатывает. — Ты тоже нервный в последнее время. — констатация факта в воздух. И Ере не знает, что сказать, потому что определённо соврет, попытаясь оправдаться. Да и нужно ли?.. — У меня не всё гладко. — По тебе видно. И младший снова, в своей излюбленной, блядской манере будто испытывает. Опять поворачивается к свидетелю своих актёрских повадок, чуток наклоняется вперёд и задувает всё ещё горящее пламя зажигалки, что была в руках у Пёухёнена, но глаза его обращены к лицу мужчины. — Я бы был не против, если бы эта халупа сгорела вместе со мной, но ты рядом. Тебе жить ещё надо. — Как будто бы тебе не надо. — и брюнет уходит в глубокий отказ, потому что ему надоело. Тоже, отзеркаливая его действия, берет сигарету из уже общей пачки, жеманничает, нетерпеливо перекатывает фильтр из одного угла рта в другой, пытается как-то заигрывать, хотя его перепуганные перед пассией глаза не могут выдумать лучше эмоции, чем нерешительность. Зажигалка, кстати, всё-же отправляется на стол. — Ты бы знал, сколько раз я думал о том, чтобы уйти. Необязательно про смерть. Про неё тоже думал, но это всегда запасной вариант. Пытался переехать в свою глушь, начать там жить заново, никого не знать, не иметь связей. Всё возвращает сюда. — почему-то заводит эту тему Цветичанин. — Хочешь сказать, что все дороги ведут к городу? — Конкретно белые дороги ведут к смерти. И я поеду по ним. — из его губ вырывается смешок, пока фин очень неуютно себя чувствует, проявляя это в вовсю гарцующей снизу ноге, что поднималась в носке, а затем опускалась. — Говоришь как Конан. Мне это не нравится. — Временами ощущаю, что я слился с ним. Будто «меня» уже нет. Есть «мы». Думаешь, мне сильно нравится? — Верю, что нет. Остаётся недосказанность. И вроде старший пытается что-то сказать, мямлит, но пространство не заполняется, а наоборот — воздух уходит вместе с морозным, царапающем плечи, сквозняком. Время летит, ведь они встретились в десять вечера, а сейчас уже появляется синяя дымка, виднеющаяся из приоткрытого окна. Теперь Ере тоже ведёт себя так, будто не спал по ночам, а только протяжно пил. Он встаёт из-за стола и оборачивается к источнику раннего зарева, после чего наклоняется, облокачиваясь локтями на подоконник. В многоэтажках напротив всё также темно, хотя где-то внизу уже вышагивают представители утренних профессий. Когда видишь их — внутри пробегает дрожь. Начинаешь чувствовать, что ты единственный выбившийся из колеи муравей, потому что всё адекватное время будешь валяться в постели без какой-либо тяги к жизни. Снова пить. Снова с ним. — Эй. Не вздумай прыгать. — на плечо Ере легла ладонь Бояна. Будто телепортировался, ведь его ходу в обычное время нельзя было назвать мышиной. — О чём ты думаешь? Этот вопрос испугал. Будто он хочет знать чего-то больше, чем знает сам старший. Можно ли рассказать что-то, о чём ты вообще не в курсе? Мысли текут стройной линией, и сначала ты улавливаешь их порядок, но потом эти краски сгущаются и превращаются в месиво, которое уже никак не распутать. Он молчит. Хрустальным, будто безжизненным взглядом всё также окидывает дома, в окнах которых иногда загорается свет. — Не дуйся. Ответь мне что-то. — Я не знаю. Никогда ещё не чувствовал себя так херово. Не из-за алкоголя. Из-за собственных загонов. Если честно, даже не подозревал, что ты настолько можешь влиять на моё состояние. Карие глаза чуток расширились. Их обладатель, словно подросток, который только начал познавать плохие привычки, выудил очередную раковую палочку из-за уха, наверное, заранее приготовленную для столь изящного жеста, и закурил, будто делая это напоказ, а не потому что это единственный способ расслабиться. После этого Цветичанин присел на подоконник, заставляя его жалостливо скрипнуть под тяжестью веса. — А я сильно обнаглею, если попрошу рассказать мне подробнее? Глаза собеседника устремились на совершенно безобидного в данной ситуации парня, который тягал сигарету то в рот, то из него, выдыхая дым. — Обнаглеешь. Уже итак промолвился. — Ну-у. — Боян осторожно залазит на широкую доску, укладываясь на неё спиной и закидывая ноги вверх, почти параллельно стене. Теперь он смотрит на Пёухёнена снизу вверх, раскинув блестящие кофейные волосы возле его локтей, пока испарения никотина валили прямо в лицо старшего. Но это не раздражало его. Он был готов поклясться, что будет терпеть эти манерные выходки шатена, лишь бы позволять себе немного больше, чем просто хороший собутыльник. — Чего ты добиваешься? — из голосовых связок Ере доносится реплика, которая испугала его душевные внутренности, будто это совсем не то, что он хотел выразить. Просто по-другому не умеет. — Жду, пока тебя переклинит. — Что, прости? — Я буквально лежу перед тобой. Этого недостаточно, чтобы понять, что я хочу от тебя чего-то? Поцелуй меня, дурак. После этих слов действительно «переклинивает». Отключаются все способности критически мыслить, что-то анализировать. Желанное прямо перед ним, и он готов наплевать на мораль, на то что это «желанное» занято другим парнем. Да и к чёрту. Руки с тёмным маникюром осторожно убирают изо рта младшего сигарету. Они слегка трясутся, но не спешат, пока находятся словно под прицелом чутких глаз. Эти вредные привычки оказываются выкинутыми в окно, и явно приземлившимися на чей-то козырёк балкона этажом ниже. Однако, что-то всё-же останавливало. Пёухёнен продолжает разглядывать лицо, что никогда ещё не было настолько близким. Он жмётся, нервно покусывает свою нижнюю губу верхними зубами, щеки изнутри уже давно ощущаются как один болезненный мозоль. — Ну же. — в нетерпении раздаётся чуток охрипший голосок Бояна. Это и стало пусковым крючком. Ере приблизился к губам Цветичанина, и осторожно чмокнул их, будто в совсем детской манере, а затем соприкоснулся подольше, будто пытаясь распробовать что-то, что имело одурманивающе сладкий запах, но горький вкус. Руки младшего оказываются на щеках мужчины, и сразу цепляются мёртвой хваткой. Эдакий знак, что это не одностороннее желание, что он отреагирует положительно на любую инициативу с его стороны, ибо хочет этих взаимодействий также сильно. Всё-же разум начал немного туманиться от сна наяву, так что рука брюнета легла на тыльную сторону ладони Бояна, немного сжимая её. Невербальное «отпусти», ради того чтобы продолжить начатое и вдоволь изучить каждый квадратный сантиметр кожи младшего, и тот ослабляет собственное оцепенение. Губы Ере протирают сухую, немного неприятную дорожку до чужой шеи, но затем кончиком языка проходятся по месту лимфоузлов и парень приоткрывает рот в немом стоне. Тогда белоснежные клыки собирают тонкую складку кожи и прикусывают, от чего спина нижнего выгибается. — Ере. — тихо простанывает тот, пока его партнёр, закрыв глаза, пытается унять эйфорию и безумное головокружение. Настолько близко, что он теряет связь с реальностью, но быстро её находит, когда к нему обращаются повторно. — Ере, ты что, опять перепил? Веки приходится разлепить, что даётся с крайним трудом, словно после десятичасового сна. Перед глазами Пёухёнена мирно протирающий бокалы бармен, даже не обращающий на него внимания. Картинка не совпадает с последними впечатлениями, а вот голос кажется знакомым, но не тем, что был заперт с ним ранее. — Не пей больше. Лучше.. иди домой. Набери меня, как придёшь. Тёмное освещение в баре сначала не позволяет разглядеть собеседника, но затем чёрные пятна сползают с привыкших к темноте зрачков и Ере узнает солнцезащитные очки. — Ох.. — он протирает лицо ладонями, словно умывается воздухом, а затем убирает их. — Хорошо, Конан. Пока. Перед глазами пустые гранёные стаканы с деревянной шпажкой и кусочком ананаса на краю.