Бездна подслащенного горя

В Бездне играет музыка. Веселая мелодия музыкальной шкатулки эхом прокатывается по стенам, отпрыгивает от них мячиком, парит под входной аркой приветственным смехом Ши Цинсюаня. Игрушки следят за каждым шагом Се Ляня стеклянными глазами. Тот ступает по черно-белым клеткам пола, озираясь в поисках хозяина этого странного места, похожего на кукольную комнату. Тот не заставляет себя ждать. — Ты пришел! Ши Цинсюань птицей подлетает к нему, раздернув занавески соседней комнаты. В ней не горит свет, зато гостиная переливается им подобно витражу, выплавленному из множества разнообразных пестрых кусочков. Цвета водят хоровод вокруг гостя — яркие, сочные, насыщенные. Перед Се Лянем разворачивается изумительный мир миниатюрных шкафчиков, в которых теснятся, налезая друг на друга, любимые Ши Цинсюанем мелочи. Полки заставлены косметикой — на них легко можно заметить тюбики кричаще-ярких помад и флаконы духов, от пузато-круглых до изящно-тонких. И игрушки. Они сидят целыми рядами, бессмысленно улыбаясь гостю. Плюшевые длинноухие зайцы и медведи с пышными алыми бантами на шеях; с ними соседствуют нарядные куклы с синими, как море, глазами. Улыбка Ши Цинсюаня — такая же, как у них. Бесцветная и глупая, словно бы кто-то и ему пришил ее, растянув уголки губ в стороны. Но он хлопает в ладоши с искренней радостью: — С тобой мы будем пить чай и ждать самого важного гостя! Он вот-вот придет, а ты пока можешь присаживаться к столу. Се Лянь опускается за низкий столик, резво подбежавший к нему на гнутых собачьих ножках. Ши Цинсюань устраивается напротив, воодушевленно сверкая стеклянными глазами. У кукол на полках — те же. — Я заварил его любимый чай, надеюсь, не пересластил лишним кусочком сахара! Можешь передать мне десерт? Его вкус наверняка придется кстати к этому чудесному аромату... Он вдруг останавливает свое беззаботное щебетание, вплетенное в нежные перезвоны музыки, и смотрит на Се Ляня с огорчением. — Почему ты молчишь? Чайник, расписанный цветущими розовыми бутонами, замирает над пустой чашкой. Они все пусты. Три чашки на столе и чайник, где никогда не было чая. Кукольный сервиз и пластмассовый кусок торта как имитация чаепития. Пуста и болтовня Ши Цинсюаня, и он сам понимает это. Понимает и боится до дрожи, чайник трясется в его руке, стоит молчавшему до сих пор Се Ляню открыть рот. — Мне жаль, — говорит он. — Очень жаль. Но он не придет. Ты же знаешь, он не может прийти. — Нет, он обещал, — Ши Цинсюань упрямо мотает кучерявой головой, и кружева на воздушных рукавах мотаются вместе с ним. — Обещал, что всегда будет рядом! — Он не смог. Помнишь, почему? Конечно, Ши Цинсюань помнит; память об этом запрятана в каждом уголке Бездны, созданной им самим. Се Лянь смотрит печально ясными глазами в искаженное страхом чужое лицо. — Не заставляй меня... — всхлип вырывается из груди Ши Цинсюаня. — Не заставляй вспоминать... Се Лянь умолкает, накрывая ладонью чужие трясущиеся пальцы. Ему больше нет нужды говорить: воспоминания сильней жалкой преграды в виде картонной ширмы, пусть и раскрашенной под сказочный дворец. Истина проступает подобно воде, пропитавшей детский рисунок. Глаза Ши Цинсюаня загнанно оглядывают комнату, выхватывая новые и новые детали. Алые ленты сдавливают шеи игрушек, и кровь капает с концов атласных лент на шахматный пол. Одна из плюшевых голов, не выдержав, отрывается с треском и по шахматному полу подкатывается к столику. Ши Цинсюань, вздрогнув, забирается на стул с ногами. Медвежья голова открывает рот, в котором белеет набивка, и говорит тонким ломанным голосом: — Ты помнишь, что твоему брату оторвали голову? Куклы на полках со щелчком склоняют шеи влево, и пищащий хор облетает комнату. — Твой брат мертв! Ши Уду мертв! — Прекратите! Это неправда! — Ши Цинсюань обхватывает колени руками, страшно побледнев; его всего колотит, зуб не попадает на зуб. Се Лянь обнимает его за плечи, придвинувшись на стуле. Он не касается ногами шахматного пола, по которому пролегли борозды свежих трещин, будто открытые раны. Трескается не только пол — сама Бездна стонет и плачет от боли, и мелодия сбивается с ритма на поедсмертный хрип агонии чужой души. Ши Цинсюань не плачет, будто осушенный до дна горем. Он жмется к своему другу, цепляясь мертвой хваткой, но смотрит, смотрит на острые розочки разбившихся бутыльков и осыпающиеся конечности фарфоровых кукол; его лицо такое же фарфоровое, и сам он хрупок в своем отчаянии. Се Лянь гладит его мягко по волосам, кажется, говорит что-то успокаивающее. Но Ши Цинсюань не слышит, глядя на чёрно-белые фото на полках. На каждом из них маленький мальчик смеётся, держа за руку мальчика постарше. Ши Уду. Его (мертвый) старший брат. Одно за другим фото желтеют, края их тают от невидимого огня, и Ши Цинсюань вдруг сотрясается от сухих рыданий, дергаясь в порыве удержать, спасти... Се Лянь не позволяет ему этого, удерживая в своих крепких объятиях. — Не оставляй меня здесь одного, — тихо просит Ши Цинсюань. Се Лянь коротко касается губами его макушки, словно обещая. — «Здесь» скоро исчезнет. Нам пора уходить. Чувствуешь? Ши Цинсюань чувствует. Соседняя комната шелестит, шепчет, веет холодом и сыростью. Он опускает глаза — и видит черноту. Черные-черные воды затапливают шахматный пол, глотают участок за участком, погребая на своем дне Бездну. Каждую игрушку из собранной им самим коллекции. Каждую шахматную клетку с потертостями от частого передвигания братом фигур. Каждую чашку сервиза, подаренного в раннем детстве и не раз наполненного воображаемым чаем. Каждый косметический набор, никогда не одобряемый, но почему-то покупаемый для него. Каждую горстку пепла рядом с пустыми фоторамками. Ши Цинсюань прячет лицо на груди Се Ляня. — Идём. Се Лянь медленно опускает и поднимает веки, выныривая из долгого оцепенения. Хэ Сюань смотрит на друга так пристально, будто намеревается прорезать в нем дыру этим взглядом. — Ну? — Это оказалось не слишком сложно. Они оба косятся на больничную койку. Тело Ши Цинсюаня все ещё лежит неподвижно, но Хэ Сюань немного расслабляет напряжённые плечи, сведённые долгим сгорбленным сидением в ожидании. — Гэгэ? — Хуа Чэн заглядывает в палату, будто ощутив произошедшие в ней перемены своим медицинским чутьем. Убрав очки в карман белого халата, он мягко обнимает Се Ляня, и тот отвечает тем же. — Что ты видел? — прерывает их голос Хэ Сюаня. — Его сознание построило кокон из детских воспоминаний, защищавший его от реальности и не позволявший проснуться, — вздыхает Се Лянь. Он выглядит уставшим. — Но Цинсюань разрушил его... С моей небольшой помощью. Скоро очнётся. — Уверен, ты скромничаешь, — улыбается Хуа Чэн. — Никогда бы не подумал, что твои псевдонаучные навыки пригодятся в таком важном деле, — нехотя признает Хэ Сюань. Его взгляд вновь возвращается к телу на кровати. — Когда он очнётся? — Скоро, — терпеливо повторяет Се Лянь, поправляя на шее защитный амулет. Хуа Чэн обеспокоенно хмурится, заметив этот жест. — Тебе обязательно было... — Да. Я самый близкий ему человек, — Се Лянь смотрит в ответ утомленно, но твердо. — Мы с детства неразлучны, и лишь я сумел бы остаться невредимым в глубинах Бездны его памяти. Я хотел помочь ему. Хуа Чэн кивает, более не споря. С тех пор, как убийца по кличке «Черновод» жестоко расправился со старшим Ши, младший находился в этом состоянии. Врачи в больнице разводили руками, лишь наблюдая за ним и поддерживая в нем жизнь. Но один из них готов был обратиться к другой стороне реальности, заключённой в Се Ляне и его удивительных способностях. Ши Цинсюань верил в них больше всех. И будет верить впредь, если... Нет. Когда вернётся. — Я отведу гэгэ отдохнуть и вернусь к работе, — говорит Хуа Чэн на прощание, взявшись за ручку двери. — Присмотри за ним, ладно? Хэ Сюань кивает ему и Се Ляню, возвращаясь к чужой кровати. Глаза его пусты, как стеклянные глаза кукол.