Haphephobia

Минхо помнил, каким был ласкучим ребенком в детстве. Он неизменно чтил свой ритуал каждый божий день дарить родителям поцелуи на ночь, он ютился у отца на руках, только выдавалась возможность, и даже иногда специально притворялся спящим, развалившись на диване в зале, чтобы папа непременно поднял его на руки и унес в спальню; Минхо любил возиться между родителями и перебирать мамины душистые волосы часами, он всегда цеплялся обезьянкой за родительские шеи снаружи квартиры, он котенком мог уснуть на маминой коленке даже в самой невообразимо неудобной позе в самом неподходящем месте и не просыпаться даже под обстрелом, ведь главное – щеки греть о тепло чужое. Но Минхо, как и все дети, неизменно рос. Рос, натыкаясь на углы, разбивая коленки и свои радужные представления об идеальности мира – и того большого, что вокруг, и того, что был в его собственной семье. Как оказалось, хрупкого. С годами его тактильность все больше утихала. Родители больше ссорились – или он это все больше замечал. С наступлением мерзкого пубертата Минхо, как и многие подростки на этом свете, перестал узнавать самого себя в зеркале, оброс комплексами и колючками, замкнулся. Его взросление было тихим, за закрытыми дверьми его комнаты, куда он, щетинясь, не пускал даже мать, за последней партой в классе у окна, где редко кто делил с ним обед, за стеною из самоненависти, неуверенности и закрытой одежды. Апогей всего этого затяжного противного кошмара произошел, когда отец однажды пришел домой, набуханный в стельку, и устроил какую-то дрянную сцену, порываясь кинуться то на маму, то на сына. Минхо тогда, мелкий, пухленький четырнадцатилетка, всей грудью мать защищал, ругался, отпихивал заваливающегося на него сильного отца, получал мощные тумаки и дрожал так, как, кажется, впоследствии вообще не дрожал. А потом почему-то час трясся в бесшумной истерике в душе, пытаясь соскоблить с кожи несуществующий след чужого перегара. Он был бы и рад, если бы родители развелись. Это было бы мудрым решением, пожалуй, но вскоре Минхо понял, что мама его жуткая слабачка, и ещё целый год не мог нормально сидеть с папой даже за одним столом, вспоминая всю ту гадость, что лилась из его рта той ночью, и внутренне вибрируя от стойко осевшего чувства омерзения. К нему, к ним обоим, к себе, ко всем. Он понял, что с ним что-то не так, не сразу. Когда дернулся из-под легкого прикосновения учителя к плечу, словно ошпаренный. Когда дикошаро взглянул на своего одноклассника, навалившегося на него со спины, и на автомате отпихнул его так, что он на полу оказался. Когда на тренировках по боксу не сдержал какого-то воя просто оттого, что его хотели обхватить и кинуть на прогиб. «Черт, Минхо, цел?!» – тогда взволнованно подскочил тренер. А Минхо был цел. Если не считать того, что у него кожа, где его чужие потные руки хватали, словно б ошпарена была, что отмыться захотелось, что даже башка закружилась от мимолетной паники. Когда комплексы схлынули под волной совершеннолетия, когда ему начали нравиться в зеркале собственное лицо и тело, выточенное тренировками и танцами, когда вокруг стали появляться приятели и друзья – тогда он думал, что все прекратится. Он с легкой завистью смотрел на снующие вокруг парочки, он хотел, хотел, чтобы его, например, по голове гладили, чтобы обнимали, но какие-нибудь приятные руки, какие-нибудь те, которые не захочется сбросить, отмыть, из которых не захочется вывернуться всеми силами. Но ничего не ушло. Когда Минхо съехал от родителей в общагу, избавляя себя от общества отца и вставая, наконец, на ноги самостоятельно – тогда он тоже думал, что все прекратится. Он даже, пытаясь перемахнуть через свои собственные стоп-краны, напивался пару раз и заставлял себя залезть кому-нибудь под руку, поцеловать какую-нибудь девчонку в бутылочку. И каждый раз тело отвергало, каждый раз ему было противно, каждый раз горло сжимала паника, прикосновения отторгались всеми клеточками кожи, всеми фибрами его души. Ничего не ушло. Когда он совсем подрос, стал работать танцором в компании, окружил себя командой – приятными, в целом, людьми, и даже в моменты наступал на горло самому себе и делал с кем-то поддержки, позволял чужим рукам в танце ложиться, например, на плечи – он вновь думал, что все прекратится. Но Ничего Не ушло. Ослабло, благо. Но с этим пришлось жить. Друзья шутили, что Минхо типа Снежная Королева. Однажды прифотошопили к нему наклейку с черепом вроде «не лезь – убьет». Друзья уже знали, что Минхо из-за случайного тычка минимум – отшатнется, максимум, особенно если шею, волосы или лицо заденешь – двинет на рефлексах в ребра. Друзья цыкали на его любовь к кошкам и смеялись, что только им, кажется, позволено безнаказанно к Минхо ластиться. Они привыкли. В команде он был ведущим танцором. Он зарабатывал на любимом деле и позволял себе тратить бабло на такси, лишь бы не попасть в давку в каком-нибудь автобусе. Он не был одинок, но ни с кем за свои двадцать четыре не встречался даже, но как-то и к этому приспособился. Потерпеть вынужденные касания во время работы, к которым он готов заранее, куда легче, чем даже представить себе мысль, что кому-то придется позволять себя трогать постоянно, без предупреждения, без разбору. И все у него в жизни было в порядке. А потом в студии произошел переворот, сестра тренера, ведущая у смежной группы, ушла с поста, и их труппу объединили с другой. Там ребята хорошие были, в принципе, они особо не ссорились между собой, все были профессионалами, в конце-концов, и просто хорошо делали свою работу, но вместе с этим переворотом перевернулось и ещё кое-что в жизни Минхо. Ведущим танцором теперь был не он один. Хан Джисон был громок, вездесущ и несколько бесцеремонен. Он был душой компании, он отдавался танцам со всей присущей ему бесконечной энергией, он лучился, он вспыхивал, как спичка, и так же быстро потухал, когда оставался один. Этакий зажигалочка, юркий шумный юнец. И этому юнцу ох как не понравилось делить свои лидирующие позиции с кем-то ещё. С первой тренировки он понял, кто его главный конкурент. Он это и до того знал – видел мельком парочку номеров этой студии на концертах. Он тогда подумал – этот парень по центру, он хорош. Но и представить себе не мог, что ему придется выгрызать себе дорогу в первые линии, считай, по-новой. Добиваться прежнего положения оказалось сложнее в тонну раз, потому что теперь у него был сильный соперник, и Джисон все ещё ему постоянно уступал центр на расстановках велением тренерской руки. Не всегда, слава Богам. Но часто. У них с Ли Минхо отличалась даже не то что энергетика – они словно стили разные танцевали. Минхо – отточенный, но плавный, плавный всеми своими линиями, слитой, тяжело вгрызается в сцену шагами босых ног, так же тяжело смотрит, гибко стекается, словно вода талая. Джисон же – легкий, прыгучий, резкий и дерзкий, и, неизменно занимая центр вместо Минхо на энергичных партах, он ему скалится победоносно, издевательски, а потом, стоит сменить музыке настроение в тягучее, он вновь отодвигается назад и оказывается вынужден глядеть в широкие плечи Ли с проигрышных позиций. У них с Ли Минхо то же самое, что вешать рядом в галерее два сотканных в совершенно разных техниках узорчатых полотна, словно мешать футуризм и барокко, водку с пивом – как не посмотри, дисгармонично, вычурно, противоположно. Птицы из разных краев и стихи из разных баллад. И неприязнь, острые словно ножи взгляды между ними чуют все, хотя открытой полемики и не случалось никогда. Они ведь даже жали друг другу руку при знакомстве. Джисон реально тогда думал, может, подружиться, парень-то реально его уровня, а ещё сексуальный до чертиков, может, получилось бы что, а потом заметил, что свою ладонь Минхо после него незаметно оттер о ткань спортивок. Изогнул губы в неприятной усмешке и подумал на это – вот значит, как. Так – оно и было дальше. Тренер тоже замечал это немое соперничество. Цыкал, разрывался, даже нотации пару раз читал. Джисон тогда хлопал глазами невинно, словно бы не понимал, о чем речь, Минхо же стоял непоколебимой статуей, сложив за спиной руки, словно бы ему было всё это не интересно. Потом, когда их взгляды случайно врезались друг в друга в зеркале во время отработок, Джисон прекрасно видел, насколько Минхо не интересно. Настолько, что с такими взглядами разве что мясо отбивают. А потом жрут. Им ставили агрессивный номер. Что-то про конкурирующие волчьи стаи. Приходилось имитировать прыжки друг на друга, рычать, чуять себя вожаком дикарей – Джисону настроение танца крайне как зашло. Он выбрал злую, острую, но вместе с тем какую-то игривую тактику, немножко бешеные оскалы и суматошный блеск в глазах. Тренера всегда хвалили Джисона за артистизм. Минхо тоже был злым вожаком. Но, как и всегда, словно бы Джисону на зло – с совершенно иным настроением, мягкой поступью, серьезным хмурым стылым взглядом. – Чья стая победит? – воодушевленно поинтересовался Джисон у тренера, когда начали потихоньку ставить финальную часть танца. – А какие ваши ставки? – улыбнулся мужчина, аккуратно поправляя руки растягивающегося Феликса. Минхо, что рядом стоял, не тронул, лишь посоветовал тоже руку поттянуть. – Моя, – горделиво ответил Джисон в ту же секунду, стрельнув острым взглядом в рыжий затылок Минхо. – Мы более молодые и злые. Старые вожаки уступают более юным. – Если юные достаточно умелы в схватке и победить могут. Чаще это просто зарвавшийся молодняк, – тут же ответил на шпильку Минхо, так и не обернувшись. Голос его журчал и мелодично отскакивал эхом от стен зала. Джисон вовсю желал, чтобы Ли мурлыкал им свои дерзости где-нибудь в другом месте. Группа предвкушающе-одобрительно загудела. – А наши вожаки вжились в роль. – Глядишь, реально в глотки друг другу вгрызутся. – Полно вам, – со смешком оборвал тренер. – Вот как сделаем. Я, честно, сам не думал, так что просто сыграйте на это. Минхо осторожно обернулся, убирая ногу со станка. – Серьезно? – как-то рассеянно поинтересовался он. – Ну да. Посостязуйтесь в чем-нибудь. Вот и посмотрим, какой вожак сильнее. Тренер с комфортом развалился на мате, наблюдая. Минхо ввернул взгляд своих черных блестящих глаз в Джисона, и тот ему ответил уверенной довольной улыбкой, вальяжно прохаживаясь ближе, не на шутку загораясь идеей. – Ну что, вожак? Армрестлинг? Планка? Отжимания? Фуэте? Минхо внимательно глянул на Джисона и равнодушно пожал плечами. – Зачем заморачиваться. И протянул навстречу кулак. – Серьезно? Ну так ведь не интересно, – недовольно сдвинул брови Хан, скрещивая руки на груди. – Боишься, что ли, молодняку проиграть? – Воля случая, – вновь пожал плечами Минхо, напирая. Воля случая. У Хан Джисона и Ли Минхо эта воля случая ниточкой сквозь все их взаимодействие. Джисон цыкнул и протянул свой кулак навстречу. – До трех раз. И на третий раз, побеждая 2:1, торжествующе завыл своей стае, вскинув кулаки. Минхо вернулся к станку, даже не отвечая на полный вызова и дерзости взгляд прищуренных больших глаз. Потом о своем выборе о воле случая он жалеет. В вожаческой финальной схватке слишком много взаимодействий. Минхо слишком близко, слишком душно, слишком в тягость отвечать по сценарию на чужой озорной взгляд, когда ему оплетают руками плечи, когда толкают в грудь, тянут за поясницу и воротник. Особенно – когда в спину дышат, запрыгивая на нее, и Минхо совершенно оправданно каждый раз дергается, вырывается почти панически, опережая советы тренера по реакциям, нервно отходит каждый раз в сторону, делая вид, что пытается отдышаться, а на самом деле активно соскабливая полотенцем обжигающий огонь Джисоновых рук. Он очень пытается не скатиться в истерику и вести себя профессионально, душит в себе дрожь и мурашки, уговаривает каждый раз себя всеми силами вернуться в центр зала и сжимает зубы. И по новой. По новой. – Все в порядке? – осторожно интересуется тренер, видя, как Минхо с плохо скрытой психованностью скидывает с себя ладонь пытающегося отработать движение Джисона. – Да, жарко просто, – Ли тут же улыбается виновато, поджимая губы. – Реально уже дышать нечем, может, перерыв на проветривание? – утирает пот с крепкой шеи Джисон, обмахиваясь подолом футболки и не замечая, кажется, ничего подозрительного. – Давайте финальное движение поставим и пойдём, – соглашается тренер. А в финале Джисону говорят завалить Минхо, обхватив его шею рукой, прокатить по полу до края сцены и замереть в таком положении. – Минхо, ты прям голову с края вниз свесь и глаза закрой, все, ты побежден, а ты, Джисон, взгляд в зал подними, там на финальном аккорде, слышал же? – щебечет тренер на фоне, а Минхо деревянно как-то под движение подстраивается, пытаясь безопасно свалиться, впивается в тут же окутавшую его горло руку Джисона тревожно и толкается ногой, помогая ему себя прокатить. Тут же эту руку от себя отрывает, откатываясь и жмурясь, втягивая шею в плечи. Джисон даже пошатывается с резкости движения. – Че не замер-то? Точки не было, – возмущается. Понравилось, небось, Минхо за шею хватать, вон с какой сытой кровожадной рожей сверху нависал. – И, Минхо, ты за его руку не хватайся, опусти свои вдоль тела, позволь ему. Минхо почти хочется взорваться дрожащим «да не могу я!». Минхо хочется отмыться. Минхо хочется продышаться. Минхо хочется избавиться от отпечатков ожогов чужих подушечек на себе со всех сторон, особенно тех, что на самом уязвимом, что воздух не на шутку перекрывают, хотя не сжимаются почти крепко. Он давит в себе лишние дергания и сипло просит перерыва, поднимаясь с пола. Джисон чуть удивлённо на тренера глядит, списывая чересчур эмоциональные реакции на личную неприязнь к себе, и торжествует всем своим нутром. На следующих тренировках Минхо вертится в их части с дуэтом ну просто ужом на сковородке. Джисон едва успевает задевать его одежду кончиками пальцев, злится и рычит уже совершенно искренне, обрывает музыку своим: – Да что с тобой такое?! Как глиста, все акценты смазаны. Минхо, мерцающий на него взглядом каким-то словно бы животным, диким, уж было готовится ответить что-то нелестное, но тренер обрывает их зародившуюся ссору мягким: – Минхо? И смотрит на него как-то знающе, что Минхо опускает плечи, отводит взгляд и извиняется, кивая пару раз, что, мол, готов, исправится, трет нервозно ладони о собственные штаны, собирается с силами, кусая губы. Джисон, пока тренер отвлекается на проматывание трека, с зарождающимся ядом на изогнутых в улыбке губах ближе подходит, интересуясь вкрадчиво: – Неужели все эти твои выступления только для того, чтобы показать, как я тебе противен? Оставь свои эмоции вне работы. Мы тут все взрослые люди вроде бы. – Не обольщайся, – отвечает ему ровно Минхо, но напрягается словно бы всем телом. – Что бы ты тут ни демонстрировал, оно взаимно, – не обращает внимания на враждебные мяуканья Джисон, отстраняясь, и вдыхает чужой гнев, повисший в воздухе, всеми своими жадными легкими, с паскудной улыбкой возвращаясь в позицию. Минхо в этот раз стоически выдерживает все захваты. Дергается совершенно правдоподобно, правда, что Джисону реально силу приходится прикладывать, чтобы вновь его уловить, но он хотя бы успевает это делать. Когда пальцы вновь обхватывают чужую вытянутую шею, Джисон замечает, как руки Минхо вновь неконтролируемо дергаются от пола и тут же с силой жмутся обратно, царапая паркет короткими ногтями. Они замирают на секунды три, тренер возрадованно хлопает в ладони, а Джисон почему-то не хочет это горло из хватки выпускать, опуская взгляд на чужие зажмуренные глаза и раскрытые губы, зависает словно бы. Ему нравится. Все его положение, вся их поза кричит о его превосходстве – какому Хан Джисону не понравится? Минхо опять грубым шлепком откидывает его руку с себя и напряженно встает. Джисон даже не обижается. – Не сжимай так хотя бы, – придушенно словно бы. Белым полотенцем с силой трут зачем-то эту самую шею, Минхо сбегает почти, всасываясь в бутылку с водой и морщась. Что за актерище. – Да я его как вазу хрустальную! Как-то Феликс – мальчишка из команды Минхо, солнечный и активный, похожий на Джисона – говорит на всю эту ситуацию, прогуливаясь с ним до остановки: – Да у Минхо-хёна вообще беда с тактильностью же. А так обидно, я б затискал его! Раз в месяц даст рукой за плечо подержаться и тут же пихается! – Беда? – переспрашивает Джисон аккуратно. – Да не любит он этого всего. Вот ваще не любит. Я таких неприступных не встречал ещё, не поддается даже чарам моего очарования. – Да-а, ты очаровашка, Феликс! – смеется Джисон и закидывает руку на худые плечи пацана. – Лучше выбирай меня, к черту тебе этот Минхо, я вот пипец обнимашки люблю, я же лучше? И Джисон начинает подмечать. Как Минхо никто из его команды даже не пытается тянуть руку в качестве приветствия, ограничиваясь помахиванием. Как Минхо отодвигается, стоит только кому-то из его вроде бы друзей рядом на станке ногу вытянуть. Как он не дает тренеру себя поправлять и по макушке ерошить, недовольно возмущаясь: – Ну, тренер, ну не люблю я! А тот отвечает, даже не обижаясь: – Ладно-ладно, недотрога. И как на такси всегда приезжает или пешим приходит. Как на совместных посиделках все, кто забывается и тянется ему руку на плечо закинуть, неизменно шлепок по ней получают и взгляд убийственный. Как после поддержек даже с самыми симпатичными их девчонками он незаметно руки вытирает о футболку по инерции какой-то. Как напрягается невольно и пригибается, когда рядом кто-то нависает, чтобы заглянуть на стенд с расписанием репетиций. Джисон справедливо думает, что это не «не любит», это болезнь какая-то, отклонение, и зачем-то даже интернет ворошит, чтобы название этому хотя бы у себя в голове дать. Минхо оказался крайне неосмотрителен. Он позволил врагу заметить эту свою натуральную слабость, кнопку Берсерка, и Джисон теперь знал, на что давить, как играть, и был уверен, что правила теперь устанавливает он и только он. О, с какой же кровожадностью и нетерпением он теперь ждал репетиций на номер со стаями. Как же он хватал, с какой изощренностью издевался, с каким плохо скрытым удовольствием наблюдал бешенство и почти животное отчаяние в чужих глазах, что пару раз Минхо даже не выдерживал и вырывался вне поставленных движений, нервничал и, Джисон был готов поставить на отсечение голову, даже подрагивал весь, гудел от недовольства и отторжения, когда в конце лежал на полу под рукой Хана на своей заходящейся жилке. Ли с психами потом хлопал дверцами в раздевалке, минут двадцать в душе плескался и, весь заведенный, почти сбегал из зала, неуютно ежась. Джисон играл, и ему нравилось. Было в его этих играх на нервах старшего и что-то от того, что соперничеством и ненавистью уже не зовется. Он это понимал. Понимал, что хватать ему и самому хочется, что задержать руки самому хочется дольше, что Минхо все ещё сексуальный до чертиков и морда у него смазливая, аккуратная, стан сильный, стройный. Так что он наслаждался, отмахивался на шутки Феликса про то, что это уже не «игры на нервах», а брачные, и отступать не собирался. Густо подведенные глаза у Минхо горят мокрыми огнями в свете софитов. Джисон обычно пытался не наблюдать за ним на выступлениях – ему не нравилось ужасно даже когда в голове приходилось все-таки признавать, что Минхо ничем его не хуже, а где-то даже и лучше. Но сегодня он взгляда от бледного, блестящего от пота лица практически не отрывает – и потому, что обязан был в ходе постановки, и потому, что Минхо не отрывает зрачков в ответ. Джисон справляется с ролью хищника на отлично, в уме отводя старшему образ зайчонка, который вот-вот попадёт в его когти. Минхо амплуа зайца идет чудесно. Разве что зайцы не бывают такими мощными в каждом движении и не смотрят в ответ так прямо и бесстрашно. Джисон это бесстрашие планирует вывернуть с корнями сегодня, и для того в рукаве даже припасено пару козырей. Минхо все-таки считает себя профессионалом. Позволил бы он пойти чему-то не так во время концерта перед сотнями людей? Да Боже упаси. Так что Джисон, уже привычно ухватываясь за его шею и прокатывая его по полу, впивается вдруг одновременно пальцами свободной руки в полусогнутое мощное бедро изнутри и замирает так, вскидывая взгляд в аплодирующий зал. Сладкий триумф в его игривой заполошной улыбке в этот момент – совершенно не заслуга актера внутри, Хан ликование от своего незатейливого хода совершенно реально чувствует каждой своей клеточкой. Ногти впиваются в кожу сквозь костюм, почти выкручивая, Джисон чует, как стальными прутьями под подушечками напрягаются все мышцы, чует, как запрокинутая с края сцены голова Минхо, кажется, даже звук какой-то придушенный издает. Свет медленно потухает – для Минхо слишком медленно, потому что рука на его ноге медленно расслабляется и начинает словно бы невзначай спускаться вниз по напряженному бедру. Неприятные, топотливые мурашки пробирают до самого загривка, окатывают волнами, заставляют морщить лоб. Зубы приходится сцепить и повторять «терпеть, терпеть, терпеть» словно зажеванной пленкой в мыслях. Когда сцена совсем погружается во мрак, позволяя всем на ней незаметно нырнуть за кулисы для смены с другими танцорами, Минхо успевает осознать в паникующем мареве мыслей, что ребро ладони Джисона совершенно точно успевает дойти до конца, почти врезаясь в пах, и что Хан рывком тянет застывшего и, блять, едва ли не распятого Минхо с пола вверх прямо так, как держал – за шею. Джисон пихает его за кулису, придерживая талию, и Минхо приходит в себя лишь в коридоре. Приходит в себя и взрывается. – Какого хуя ты это делаешь?! – младшего, идущего уже впереди, с силой швыряет к бетонной стене. Минхо перед ним – разъяренная рыжая фурия, не меньше, вон, даже пухлые губы от гнева подрагивают, поджимаясь. – Ай, ты больной?! – Хан хватается за свой ушибленный затылок, даже маленько поттрухивая от гнетущей ауры вокруг старшего. Защищается: – Что я сделал-то?! – Какого хера ты лапаешь меня?! Неприятно, неприятно мне, аж кожа вся зудит, уймись! Я тебя терплю и так! – Да подумаешь распалился, че ты как бешеный-то реагируешь сразу?! Минхо наступает ближе, сжимая руки в кулаки, Джисон смотрит в его красивые подведенные хищными стрелками глаза и думает, что, кажется, никогда не слышал, чтобы Ли вообще голос свой повышал. Сек-су-а-льный. В своей ярости просто бесконечно прекрасен. – Ты, может, аутист какой, а? – вдруг меняет тон Джисон на вкрадчивый, пытаясь предупредить тот момент, как маленький сильный кулак врежется в его лицо. Минхо чуть растерянно замирает, морща лоб. – Че? – Говорю, аутист ты? Ты же даже на обычные касания как придурок реагируешь, думаешь, незаметно это? Это не «неприятно», это расстройство психическое. – Ты что, блять, психиатром тут заделался? Летящий прямо в печень кулак Джисон успевает перехватить и с силой дернуть, меняя себя с Минхо местами и зажимая его всем телом. Тот тут же начинает почти панически как-то дергаться, толкаться, гоношиться, а Хан, ловя вертлявые руки, с болью выкручивая, то и дело отлетая от силы тычков, продолжает шипеть: – Ты как с такими бедами в башке вообще додумался идти туда, где люди телами работают, а? Что, противно тебе? Противно?! Минхо как кот дикий, зверь лесной, не прирученный, он всем телом пытается от касаний увильнуть, когти выпускает, но быстро понимает силу липучести упрямо заваливающегося на него Джисона и тактику меняет – замирает напряженно и глазами хлопает как-то растерянно, вжимаясь в стену. Черный костюм пачкается белой штукатуркой. Хан тоже замирает к Минхо почти нос к носу, болезненно кусая губы, вообще-то, в ходе потасовки потерпев от Ли целую череду тумаков. – Что ты докопался до меня, а? – воет негромко старший уже с какой-то горестью. – Отойди. Джисон на этот подрагивающий голос купиться не намеревается. Ломать продолжает: – Это фобия, да? – Это не фобия, мне просто пиздец неприятно. – Ну, если не фобия, то неприязнь же можно потерпеть, правда? Минхо молчит, сопя, задыхаясь будто почти уже. Смотрит чуть сверху вниз на Джисона, нервно облизывая губы, и мажет зрачками по пустому коридору. Джисон осторожно выпускает сжатые руки старшего из хватки. Не пытаясь даже отпрянуть, осторожно кладет ладонь на сильную талию. Ведет ею выше, по замершему корпусу. Глядит в лицо внимательно, а Минхо взгляда не отводит, словно бы успокаиваясь медленно, дышать начинает реже, глубже, управляется с собой и своими демонами, их борьба на самом дне черных зрачков видна. Джисон вторую руку подключает – медленно, так, чтобы Минхо замечал каждую подвижку, на бок кладет, цепляясь за шлевки брюк. Сопротивление старшего рушится каменной кладкой. Джисон ведет по крепким мышцам груди, раскрывая пальцы, но когда одна из ладоней доходит вдруг до бледного лица и, мстительно-больно вдавив подушечки в челюсть, его чуть задирает вверх, то Джисон все же получает смачного кулака в скулу и от силы удара на пол отлетает, всеми костьми грохаясь. У всякого терпения есть предел, и Хана сейчас мошкой надоедливой по кафелю размажут – это он понимает, когда вскидывает звенящую голову и видит, как Минхо на него надвигается натуральной машиной для убийств. Ледяной голос тренера разрезает гулкий коридор настоящим спасением: – Какого черта у вас тут. Джисон тут же пытается подскочить с пола. – Упал, – поспешно заверяет он, пытаясь побороть желание прижать ладонь к пульсирующей щеке. Тренер смотрит на парней в немом возмущении и густом непонимании. Переводит цепко взгляд с одного на другого. – Упал, – подтверждает сипло Минхо, чуть расслабляясь в плечах. – А я помочь хотел. Мужчина перед ними молчит. Осторожно оглядывается назад, проверяя, стал ли ещё кто свидетелем этой неразберихи. Когда он оборачивается обратно, то видит, какими взглядами прошивают друг друга танцоры – чиркни спичкой, и все тут на воздух взлетит, прахом развеется. – Вы – мои ведущие танцоры, – цедит тренер тихо, приближаясь. – И этот огонь между вами когда-нибудь погубит и вас, и нас вместе с вами. Вот увидите. В коридоре на мгновение повисает гнетущее молчание, разрезаемое лишь шумным дыханием. – Вам повезло, что здесь оказался я, а не кто-то из руководства. Решите свои личные проблемы за стенами здания. Иначе я начну уже очень серьезно сомневаться в вашем профессионализме. Все последующие дни Минхо пытается забыть секунды своей слабости. Анализировать то, почему в какой-то момент лапающие руки ебучего Хан Джисона жечься перестали и стали терпимыми, ему не хотелось. Ему не хотелось думать, почему теперь, лишь прикрывая глаза, он раз за разом прогоняет в голове сцену этой их потасовки в коридоре. Почему волчий взгляд Джисона исподлобья с другого конца зала жжется теперь по коже без всяких физических контактов. Зачем Хану вообще надо было ломиться через эти выстроенные Минхо баррикады и планирует ли он нападение на них повторно. Ему не хотелось, но он думал. И невольно в груди разливалась тихая радость. Непонятно, от чего конкретно. К концу недели после успешного завершающего сезон концерта они собираются в баре едва ли не всей оравой. Минхо в компании других пьющих находиться не очень любит, у всех сразу стираются личные границы поголовно, но отрезать себя от социума, как в школе, он не планирует более никогда, так что комфортно разваливается на одиночном кресле у низкого столика, мягко смеется на общие командные шутки, глотает текилу и умирает от жары. Людей в этом баре обычно не так много, выпившим танцорам все-таки нужна широкая площадка, если они вдруг удумают в пляс уйти – это было выяснено ещё с года полтора назад. Поверх стакана Минхо натыкается на пристальный взгляд Хана, который тот, пойманный на месте, даже не пытается увести. Ли вздергивает бровь вопросительно. Джисон в ответ усмехается и легонько жмёт плечами, мол, смотрю, а что, теперь и смотреть нельзя. Минхо просто до умопомрачения нравится синева на его мягкой щечке от его собственного кулака. Ещё б так же раскрасил. С другой стороны. Для симметрии. На балконе хочется покурить, конечно, но приходится просто стоять и проветриваться, давая холоду безнаказанно заползать под свободную черную рубашку. Какой-то мужчина рядом говорит по телефону, но и тот вскоре удаляется внутрь, туша сигарету в пепельницу. Минхо глядит вниз. Здание всего трехэтажное, но он чуть отстраняется от перил, когда к спине кто-то прикасается. – Тише-тише-тише, дикий, навернешься же, – Джисон не дает чересчур навалиться резко дернувшемуся Минхо на перила и, конечно, получает в ходе всего этого действа крепко так локтем поддых. Сипит, морщась и чуть сгибаясь. – Да что ж ты такой-то… – Это ты что такой, блять! – не на шутку нервничает Минхо, зажатый между двумя своими главными страхами. Высотой и… пожалуй, Хан Джисоном. – Не дергайся, говорю, – бубнит Джисон, крепче впиваясь руками в перила и не давая Минхо вырваться из кольца рук. Смотрит внимательно, но совершенно нетрезво в лицо. Минхо замирает, напряженно выгибаясь над перилами. Коситься вниз даже не хочет. Хватается за ворот толстовки Хана и вновь впивается в него этими своими невозможными разъяренными кошачьими глазами, почти кожу лица ими разъедая. – Это работает в обратную сторону? – Что? – Говорю, в обратную. В смысле, дёргает тебя, когда тебя кто-то трогает. А если сам? Не так напряжно? – Ты эксперименты теперь будешь надо мной ставить? Не наигрался ещё? Сообразил я. Я слабак, ты охуенный. Я трус, ты пиздатый. Я странный, ты молодец. Возьми, блять, медальку с полочки, ты от этих всех приколов танцевать лучше не станешь, уяснил? И хуй ты своими нападками заставишь меня из команды уйти, только крепче вгрызусь, на зло тебе, понял? – Пока ты тут все это мяучишь своим подрагивающим голоском, мы уже с минуту, считай, обнимаемся. Я побил все твои рекорды, м? Минхо вновь совершенно теряется. Глаза теряют враждебный неприязненный прищур, становясь круглыми, не понимающими, там тысяча вопросов и восклицательных знаков. Джисон напротив – спокоен, как удав, мягок каждой интонацией, взгляд у него нехороший, решительный, и руки перила стискивают, прижимая локти к бокам старшего. – Просто попробуй, – предлагает он. – Потрогай меня. Я подумал тут, что ты ещё ни с кем в команде так не контачил, как со мной. Может, притерся уже. Минхо все ещё молчит и не двигается. Порыв ветра сдувает черную челку со лба Джисона, и пахнет от него не текилой, а каким-то дурацким фруктовым пивом, которое девчонки пьют обычно. – Ты меня хочешь, – утверждает Минхо. – С чего ты… – Хочешь, – убеждаясь, кивает сам себе Минхо. Иначе всю эту кутерьму с подростковыми дразнилками и приставаниями он объяснить не может. – Способы у тебя, конечно, как у малолетки. За косички бы ещё подергал для полноты картины. Джисон негромко смеется, на миг опуская голову. От уголков его глаз – смешливые лучики морщинок. – Уже две минуты, Минхо, – оповещает. Минхо всё же косится себе за спину, рассчитывая высоту. – Потрогай, а то пихаться начну. Кажись, фобий у тебя вагон и маленькая тележка. Старший щетинится, шипит что-то вроде «дапошелтыкозел» и хватает Хана за челюсть, налегая, заставляя двинуться от перил на пару шагов, стискивая талию, щипая руки, толкаясь раскрытыми ладонями в живот. – Вот, вот, доволен? Ещё могу. Где потрогать? Здесь? Так? Джисон смеется, охает болезненно то и дело, прикрывается невольно, а потом хватает одну из рук Минхо и кладет себе вдруг на щеку, осторожно к ней притираясь щенком. На ту щеку, что ещё руки Минхо до того не встречала, но этой повезло больше, вестимо. Минхо вдыхает чуть напряженно воздух носом, да так и не выдыхает, застывая, подрагивает пальцами, словно бы то и дело пытаясь ладонь от чужой мягкой кожи под ней отнять. – На что это похоже? Почему ты боишься? – Жжется будто. Не знаю, почему. Мне просто хочется спрятаться. – Это просто тело. Такое же, как у тебя. – И это тело меня хочет. – Не стану даже уже отрицать. Минхо вдруг смеется на эту невозмутимость и пьяно растянутые гласные. Минхо смеется, и видеть это вблизи прекрасно, и зубы передние у него точно заячьи. Ладонь ложится на потирающуюся об нее скулу спокойнее, и Джисон даже рискует её выпустить из хватки, наблюдая, что будет дальше. Минхо, к сожалению, тут же поспешно одергивается. А потом, секундно подумав, осторожно затрагивает пальцами изгиб Хановой длинной шеи. Джисон вновь мягко ловит его запястье, но теперь лишь чтобы притянуть за него чуть ближе и так и остаться, поглаживая большим синие вены густым сплетением под кожей. – Я насекомых боюсь, верезжу как сучка, когда рядом какой-нибудь шмель пролетает, – негромко бормочет, цепляя взглядом взгляд, а Минхо слушает, не рыпается, только тревожно то и дело на их соприкасающиеся руки посматривает. – Ещё я змеюк всяких боюсь, потому что однажды в детстве у бабушки в огороде в ведре такую нашел. Звуков резких. И темноты боялся в детстве жутко, спал до тринадцати со светом включенным, прикол? А потом папа распсиховался, что я не мужик, а сопля, меня в кладовку темную загнал и я там сидел, качался, как психбольной, часа два, не меньше. Потом я уже темноты не боялся. Папу боялся, – хихикает. – Я это к чему. Он осторожно разворачивает Минхо к себе спиной и кладет подбородок на его мгновенно дернувшееся из-под прикосновения плечо. Упирается челюстью до боли почти, Минхо протестующе мычит. – Что своим страхам, Минхо-хён, нужно взглянуть в лицо, если побороть их хочешь. – Айщ, да понял я, сука, не все сразу. Джисон получает в очередной раз острым тычком в ребра и опять чуть на пол не валится. – Какого черта ты сильный такой, не управишься почти, – возмущается справедливо. – Плохо, что почти. Мы оба сильные. Минхо оборачивается, и за плечом его ночное небо салюты разрезают. Причем это не метафора какая, а реально салюты грохотать начинают. Минхо смотрит на Джисона, Джисон – на него, и в его круглых, каких-то непривычно добродушных глазах цветные всполохи отражаются. – Пошли танцевать, – вдруг говорит Минхо, решительно двигаясь с балкона. А Джисон забывает, что, вообще-то, покурить сюда шел, и хвостиком увязывается за мощной фигуркой, пытаясь особо не облизываться на плечи, обтянутые тканью рубашки. И они танцуют своей кучкой, то и дело хватая новые стопки с их общего стола. Минхо – грациозный, пластичный и неторопливый, как кошак, Джисон – игручий и даже чутка бешеный, подвывающий песням во все свое Ханово горло, и, он заберёт свои слова назад – быть может, барокко и футуризм не так дурно рядом смотрятся, как ему представлялось. Когда Джисон замечает, что Минхо слишком сдвинулся к проходу и его вот-вот пихнет какой-то мужик, чтобы протиснуться мимо, то сам прихватывает его за талию и дёргает на пару шагов назад. Минхо упирается руками ему в грудь, но отталкивать в самый последний момент себя одергивает, коротко оборачиваясь. А потом улыбается, выворачивается все же, но закидывает свою расслабленную руку на Ханово плечо и танцует так с ним дальше, считай, лоб в лоб, а Джисон почему-то вдруг становится самым пьяным человеком в этом баре, но совсем не от спиртного. А потом – череда странностей и удивленных переглядок коллег по команде. Потому что Джисон, заходя в зал, первым делом здоровается с Минхо мягким хлопком по пояснице, а тот вздрагивает, шипит, но не рыпается. Потому что Джисон на передышках рядом с Минхо разваливается и коленкой своей острой неизменно чужое бедро затрагивает. Потому что Джисон храбрится, спустя недели осторожных кругов вокруг да около даже руку себе позволяет на напряженные плечи старшего закинуть, иногда по волосам его рыжим вскользь провести ладонями, поправить руками его бедра на репетициях. Прогресс не особо заметен, но с каждым днём, маленькими шажками, и вот, Хан уламывает Минхо даже прокатиться с ним на автобусе и отъявленно защищает от чужих прикосновений, зажимая собой и своими руками у окна, а Минхо смеется, потому что смысл весь в их поездке теряется, пока Джисон жадничает, расслабляется и впервые не чувствует удушья в общественном транспорте. – Вы как вместе продолжаете ходить, хены? Как кошка с собакой же, – удивленно улыбается как-то Чонин на ленивые тычки старших за кулисами. Минхо бормочет: – Хан просто прилипала. Джисон одновременно с ним говорит: – Я кота дикого приручаю. Джисон Минхо правда приручает, укрощает, приучает к своим ладоням, теперь уже не в той агрессивно-настойчивой манере, что он поначалу демонстрировал, а с осторожностью, но каким-то все равно паскудством сплошным, и Ли правда постепенно привыкает. Привыкает и к тому, что теперь у него есть личный телохранитель от нежелательных контактов, потому что к себе-то Хан привыкнуть дал, а к другим почему-то – нет. – Тебе и меня пока хватит, а то поседеешь ещё от стресса, – жмёт плечами, уводя Минхо за пояс в сторону от девчонок из группы по степ-аэробике со слишком уж активными махами ногами. – Давай на отчетный концерт у тренера дуэт попросим поставить? – предлагает младший как-то. – Наш что ли? – усмехается Минхо, зачёсывая назад мокрые волосы и совершенно не излучая энтузиазма по поводу этой идеи. – Нет, блять, Христа и Девы Марии. – Да ты шутишь. Мы ж поубиваем друг друга. – Слушай, я с тобой год уже первые линии делю, до сих пор не убил же как-то. – Зачем это тебе? Минхо оборачивается к Джисону и глядит – внимательно так, аккуратно, словно бы уличая. Джисон напор черных манящих глаз стоически выдерживает, улыбается лучезарно, хитро. – Затем, что это будет неебически красиво. Тренер их идею встречает на ура. Дает тематику – Боже, конечно, в очередной раз борьба, только в этот раз между льдом и пламенем, и Хан давит смешки от ироничности, понимая, что вряд ли у него с Минхо получится передать что-то иное кроме извечного соперничества. Они ставят хореографию сами. Чтобы не ссориться лишний раз, постоянно делят композицию на квадраты и поочередно друг другу дают. Минхо ворчит недовольно на количество поддержек и тактильностей, но исправно слушается, выполняет, и Джисон тихонько так в душе ликует. Старший расслаблен, поддается плавно касаниям, подставляется, подолгу терпит гуляющие по себе руки, которые типа поправляют и движение медленнее показывают, но раз через раз все же кусает куда-нибудь или шлепает – так, для профилактики. – Мы тут по-разному. Ты спешишь на такт, не видишь? – раздраженно Минхо взрыкивает, когда в очередной раз отстает на прокате. – Это ты тормозишь. Там все прекрасно ложится. – Нет, там на «пу-бум» надо только перевернуться, а ты уже вскакиваешь, вечно поперед батьки в пекло. – Да нихрена, ты если так сделаешь, то как потом, на один счет подниматься будешь? Смазано же! – Нихера не смазано, ты тушу свою напряги и всё получится. – У меня с тушей в порядке все! Минхо устало вздыхает, запрокидывая голову и вырубая трек на телефоне. Складывает руки на груди. – Кому-то придется уступить, – озвучивает он очевидное. – И это точно буду не я, – отзывается Джисон в том же тоне. Они мечут друг в друга взгляды молниями ещё пару секунд, стоя почти по разные концы зала. Потом Минхо с цыканьем отрывается от стены. – Значит, тренер пусть решает. На сегодня все. – А хули это ты решаешь, когда все, а когда не все? – А хули ты настрой весь портишь?! В раздевалке они друг на друга сопят обозленно. В зале они одни, все давно уж разошлись, а им, дуракам, видимо, больше всех надо, раз работы себе лишней накинули. Куртки натягивают, и уже у самого выхода, когда Минхо ладонью к ручке тянется, Джисон вдруг накрывает ее своей и взгляд ловит. – Что? – спрашивает, вскинувшись, Минхо. На плече спортивную сумку свою поправляет. – Ты не дрогнул даже, – усмехается Джисон задумчиво. – Не напрягся. Минхо косится на их сплетенные на дверной ручке ладони, будто замечает это только. Обратно оборачивается, сказать уже что-то хочет, губы раскрывая, но Хан оказывается вдруг слишком близко и мягко в них целует, мгновенно отстраняясь. Минхо ресницами хлопает, замирая. Джисон, чуть паникуя, пальцы свои стискивает вокруг чужих крепче. Старший отворачивается. Неторопливо звенящую связку из кармана достаёт, дверь изнутри запирает, оставляя ключ в скважине, и оборачивается к Джисону целиком, изучая пытливым взглядом его тонкие губы. Поднимает небольшую ладонь и очерчивает их по контуру, едва-едва прохладно подушечками касается, щекотно так, а Джисон облизывается невольно, приоткрывает рот, давая изучить пальцам старшего и губы свои, и линию челюсти, и натянутую жилку на шее, он бы вообще везде им себя бы потрогать дал, без исключений, даже разрешил бы под кожу забраться, в клетку грудную – и сердце его жаркое взять, сжать (как будто бы Минхо ещё раньше этого не сделал, сам того не зная). Рука Джисону в плечо впивается, Минхо клонится навстречу порывисто, словно бы передумать себе не дает, и рот податливый раскрывает своими губами, целуя шумно, немножко отчаянно, с крепко сжатыми глазами, к себе плотно притискивая, а у Джисона сердце волнительно заходится, как у мальчишки совсем. Он поддается этой болюче сжимающей руке, поддается этим вкусным суматошным губам, теряется, пока не понимает – Минхо некомфортно просто, ново, страшно. Страшно, вот он и целует, словно бьет или дерется, но не отрывается, брови свои аккуратные хмуро изламывает, зубами прикусывает, сопит. Джисон терпит терзания своего рта, глаз не прикрывая, ласкуче и неторопливо, вразрез движениям Минхо, ладонями под куртку его скользит, чертит по изгибу талии, словно по самому драгоценному на свете хрупкому хрусталю, гладит каменную спину по изгибу всему, мягко наступает навстречу, языком чутко по напряженной верхней губе задевает. Минхо медленно расслабляет хватку на его плечах, как кошка, прячущая когти. Рот у него раскрывается, выдох жаркий теряя между ними, по телу ощутимая дрожь прокатывается и затихает, теряясь в поцелуе уже другом, таком, где пошло, глубоко, но чувственно, где Джисон почти укачивает каждым жестом и мельчайшим телодвижением. Каждого дикого зверька приласкать просто нужно. Он в этом убеждается, когда Минхо в его ладонях становится вмиг шелковым и плавным, каким всегда был, даже в танцах своих, трепетно ресницами дрожит, по груди гладит и вот-вот растает на кончике языка кубиком самого приторного на свете сахара. – Ты будто сейчас замурчишь, – шепчет Джисон в его рот в тихой истоме, вновь приникая, ответить даже не давая толком, и поцелуй их, нежный и вдумчивый, изучающий, продолжается через весь зал и теряется за дверью раздевалки, где Минхо, видно, в конец расслабившись, спускает обе ладони Джисону на ягодицы и крепко так сжимает, довольно мыча. У Джисона от вкусности этого полустона аж в штанах дергается. – Всегда хотел их потрогать. – Я бы дал. Сам же трогать себя просил. Минхо смеется нежно в рот, толкая Хана на низкую скамейку, куртку сбрасывает и сверху нависает – он от поцелуев этих просто оторваться не может, хочет испить губы Джисона до последней капельки, ему жадно, ему впервые так комфортно под чужими широкими оглаживаниями по позвонкам, ему впервые хочется навстречу, а не назад, ближе, а не дальше. Хан под одежду старшего украдкой залезает, сначала робко даже будто, чутко прислушивается к сбитому дыханию над собой, а потом смелее уже, сминая жаркие мышцы, бархатную кожу, хныкая почти от того, что дорвался, наконец, что может безнаказанно этого неприступного парня жать, мять, загребать руками и губами вытянутую шею съедать, ни одной родинки не упуская. – Можно снять?.. – жалобно чуть шепчет, цепляя капризно пуговки рубашки на Минхо. У того глаза подернуты пеленой натуральной, скулы в розове, рыжие пряди в беспорядке полнейшем, он даже век не приподнимает, ерзая гибко на пахе Джисона, кивает мелко и несколько раз кряду. Белая кожа – для поцелуев, плотные бедра – для ногтей и крупных щипков, сочные губы – чтобы языком с них вздохи красть, и когда руки небольшие сами тянут стыдливо с Джисона толстовку, тот из нее выпрыгивает с готовностью почти боевой. – Ну… – вдруг бормочет с лукавой улыбочкой Минхо, царапками проходясь по смуглому прессу под собой. Брови его приподнимаются невинно. – Кто кого ебать будет?.. Джисон поджимает губы, сдерживая смешок. Ладони его беззаботно по ягодицам старшего гуляют, ныряют к пояснице по-кошачьи выгнутой. Один Бог сведущ, как ему хотелось на бесконечных репетициях в эту спину вмяться, накрыть её собой, искусать вдоль и поперек, исцарапать, руками продавить. – Кому-то придется уступить, – отвечает одним из самых соблазнительных своих голосов. – Армрестлинг? Планка? Отжимания? Фуэте?.. – Воля случая. Минхо хохочет на протянутый к нему кулачок, прикусывая губу, поднимает на Джисона взгляд томный, вязкий, и медленно кулак этот опускает, давая ладони Джисона за пояс своих расстегнутых джинс нырнуть, прямо в бесконечный жар и влагу. Минхо трахается так же, как танцует. Джисон тоже. В раздевалке – сильные, быстрые движения рук, какие-то чавки бесстыжие вовсе, сдержанные хриплые постанывания, щекочущие шею ресницы, алые расцелованные рты. Минхо совершенно очаровательно шипит, кончая, жмурится, голову запрокидывает, а Джисон до последнего взгляда хищного не уводит, помогая неумелой, но смелой ладони на своей гудящей плоти, шумно протяжно мыча на финале. В пустой общей душевой Хан решает целиком и полностью позаботиться о старшем, самоотверженно на колени опускается, сминая пальцами мышцы излюбленных бедер и ягодиц, смакуя терпкий вкус в уже уставшем рту, любуясь Минхо – смущённо прикрывающим глаза, но доверяющим, как никогда, изнеженным, жаждущим, властным. Потом Минхо жалуется на передоз Джисона и синяки по всей туше. Три дня ещё не дает Хану к себе подступиться, а потом, на их общем выходном, забуривается к нему в квартиру, и они совершенно не иронично играют в ешачок на то, «кто кого ебать будет». Джисон собак любит больше, чем кошек. Потому что коты недотроги капризные, потому что трогать их можно только тогда, когда они сами в руки приходят, потому что придирчивые они до ужаса, независимые. У него есть кот теперь огромный и рыжий, несмотря на все это. Кот этот и правда разрешает себя ластить, только когда сам в руки приходит, невозмутимо подставляясь, а Джисон рад каждый раз, как в первый. Джисон с утра в спину широкую целует, сзади обнимая, пока Минхо готовит, и больше локтя в ребро почти не получает за это. Джисон иногда заполошно шепчет, прыгая на бедрах Минхо сверху, что правильно, что Ли неприступный такой, потому что касаться всем подряд этого тела и этой кожи – это дикость и богохульство. Минхо всегда смеется.