Проклятый наследник

      Дазай опирается плечом на холодную бетонную стену, хрипло смеётся и затягивает бинт на запястье потуже, чтобы хлипкая повязка не спала и не развязалась. У него в руках пачка дешёвых сигарет, что он выторговал у дамы преклонного возраста в ближайшем ларьке отсюда, и старая зажигалка, происхождение которой парень уже и позабыл. Шатен чиркает пару раз зажигалкой, подносит к сигарете и поджигает её, тут же затягиваясь крепким и противным дымом, наблюдая как бумажный кончик окрашивается в серый. Дазай выдыхает лёгкое облако сизого дыма и наконец расслабляется, чувствуя, как напряженные плечи опускаются, и он сам прикрывает глаза от усталости.       Он всегда курил самые дешёвые сигареты, ведь карманных денег у подростка хватало максимум на проезд и на подобие нормального курева, потому что в финансах его ограничивали жестко, и приходилось как-то выкручиваться, договариваясь всё с теми же продавщицами или же выигрывать споры у мелких сопляков, забирая чужие карманные на обед. — Шкет, тебя не учили, что возле больницы не курят? — Раздражённо кидает взрослый мужчина, проезжая ладонью по затылку парня, прописав ему подзатыльник, и наблюдает, как подросток давится сигаретным дымом от внезапного удара. — Было бы кому меня учить, — едко ухмыляется Осаму, облизывая пересохшие губы, не собираясь выкидывать сигарету, и показушно зажимает её в зубах, оглядываясь на черноволосого мужчину в белом халате. — Ну если некому, тогда карманных денег тебе выделить тоже некому, — хмыкает Мори, разворачиваясь спиной к подростку, и удаляется к главному крыльцу здания больницы. — Дед, это не смешно! — Кричит возмущённый Дазай вслед врачу, тут же выкидывая сигарету на асфальт, и придавливает её ботинком, поспешно засовывая руки в карманы чёрного пальто, убегая за мужчиной. — Не называй меня так! — Слышится в ответ злобный рык Огая, что выжидает несколько минут на крыльце, когда Осаму удрученно подойдёт к нему, чтобы после вдвоём пройти в холл известной йокогамской клиники, где как раз работал мужчина.       Мори иногда казалось, что с этим непутёвым ребёнком у него точно скоро начнётся нервный тик, ведь Дазай в действительности приходился ему никем иным, как родным внуком и по совместительству головной болью.       Осаму был тем ещё проблемным подростком, времени на которого не хватало от слова совсем, а просьбы и уговоры уже не работали, потому приходилось решать проблемы с воспитанием с помощью ограничения в финансах и наказаний в виде запирания в комнате. Только вот Дазай был не глуп, имел подвешенный язык, с помощью которого торговался в магазинах, если ему требовалось что-то добыть, и острый ум, помогающий ему выигрывать в спорах с местной шпаной, делая ставку на чужие деньги, что впоследствии оказывались его. Запереть подростка тоже было плохой идеей, так как тот неплохо владел навыком отпирания дверей самодельной отмычкой и мог уйти в любой момент, когда тому заблагорассудиться.       Осаму всегда делал то, что хотел, курил там, где ему приспичит, не стесняясь выдыхать горький дым в лицо своего опекуна, и перечил любым установленным правилам. Он мог месяц не появляться в школе, шляясь по улицам и участвуя в местных потасовках, которые сам же и затевал, пока Мори не забирал того с обезьянника, подкупая местных полицейских, чтобы те не вносили в личное дело его внука мелкие преступления, что могут плохо сказаться на его будущем.       А ещё подросток был ужасно влюблён в собственного одноклассника, который, как ему казалось, даже не собирался обращать своё внимание на хулигана, называя его последним ублюдком, пока Осаму задыхался от чувств, бурлящих внутри грудной клетки. Дазай делал всё возможное, дабы объект его любви не забывал о его существовании, он спорил с учителями, курил на школьной территории и являлся местным авторитетом, находясь на слуху у каждого ученика.       Помимо всего этого Осаму действительно одинок, а некое чувство безысходности поглощало его с каждым днём всё сильнее, заставляя запираться ночами в ванной комнате и резать кожу на запястьях кухонным ножом, желая нанести хотя бы один смертельный порез, который мог бы стать летальным и помочь избавиться от всех страданий. Но, к пребольшому сожалению мальчишки, он боялся боли, а потому раны были неглубокими, лишь болезненными и долго заживающими.       Когда Мори возвращался домой раньше, заставая ребёнка на полу с окровавленными руками и кухонным ножом, то непременно приступал к обработке его ран, обеззараживая порезы и туго обматывая их бинтами, при этом матерясь и ругаясь на Дазая, обещая тому сдать его в детский дом или отправить в психиатрическую лечебницу под присмотр врачей. Но Дазай знал, что Огай никогда этого не сделает, иначе сделал бы намного раньше. И именно поэтому мужчина спрятал все ножи в их доме, дабы потенциальный самоубийца до них не добрался, притащил с работы целую аптечку со всевозможными средствами, чтобы под рукой всегда были нужные принадлежности для оказания первой помощи, и раз в неделю самолично проверял руки подростка на наличие новых порезов, каждый раз боясь увидеть новые.       Между ними всегда была особая связь, они оба были ужасно упёртыми и гордыми людьми, никогда не признающими друг друга родственниками, но даже несмотря на это, что-то тёплое, походящее на родное, в их отношениях всё же присутствовало. — Ты почему не на занятиях? — Спрашивает Мори, заходя в лифт вместе с неуклюжим подростком, и жмёт пятый этаж, где как раз располагался его кабинет, в который они оба сейчас направлялись. — Меня заебал учитель математики, — грубит Осаму в присутствии опекуна, складывая руки на груди, и хмуро смотрит на хирурга, — ему гордость мешает признать, что в том примере он допустил ошибку. — А меня твои сигареты заебали, — в тон внуку отвечает Огай, выходя из лифта на нужном этаже и сжимая в руках папки с картами пациентов, — может ещё наркотой закидаешься? — усмехается врач, приоткрывая дверь своего кабинета и пропуская в него подростка, — по стопам отца своего пойдёшь сразу. — Причём здесь вообще он, — недовольно возникает Дазай, что терпеть не мог разговоры, связанные с его родным отцом, ведь любое его упоминание пробуждало в Осаму неприязнь, а руки сами тянулись к сигаретам. — Притом, что тот тоже предпочитал сигареты учёбе, — Мори не обращает внимания как Осаму тут же усаживается на излюбленный стул, оказавшись в кабинете, и крутится на нём, становясь похожим на пятилетнего ребёнка. — Я его даже в лицо не видел и видеть не хочу, — отмахивается мальчишка, поворачиваясь на стуле к разноцветным колбам, и рассматривает названия растворов, подмечая уже знакомые бутыльки о которых он читал в детстве или слушал лекции от опекуна.       Осаму лишь отдалённо имел представление о своём родном отце, пару раз замечая его на старых семейных фотографиях из альбомов, хранящихся дома, на которых его отец больше напоминал какого-то ожившего мертвеца, нежели нормального человека, и потому Дазай каждый раз кривился, стоило вспомнить о нём, отрицая любые родственные связи между собой и этим живым трупом.       Его отцом был Фёдор Достоевский, уже как пятнадцать лет находящийся в месте лишения свободы, срок которому каждый раз продлевали из-за неподобающего поведения за решёткой и ограничивали даже в письмах родственникам, что, в принципе, и не являлось для него большой потерей, так как он и так никогда не слал писем и не выходил на связь. Огай пару раз пытался связаться со своим отпрыском, рассказать ему о Дазае, даже пробовал высылать деньги и передачки, но все его попытки оказывались без ответа.       Фёдор на протяжении долгих пятнадцати лет был отрезан от единственных родных ему людей, пускай таковыми он их и не считал, игнорируя даже существование кровного отпрыска в лице Дазая.       Достоевского посадили, когда тому было ещё шестнадцать лет, а Мори готовился к повышению до ассистента хирурга, параллельно изучая кардиохирургию, поэтому проблемами сына интересовался в последнюю очередь, до того момента, пока не узнал, что Фёдор убил молодого студента, организовав нападение, и самолично воткнул в его тело охотничий нож, нанеся именно такие раны, чтобы жертва никак не смогла выжить.       Как выяснилось позже, в зале суда, по официальной версии студент давно являлся целью Достоевского, став ею из-за избиения Агаты Кристи, которая оказалась возлюбленной малолетнего преступника. Девушка возглавляла одну из районных бродячих банд, что занималась торговлей наркотиков среди неблагополучной шпаны, получая выгодный процент от поставщиков, и была именной той, кто затащил Фёдора в свою группировку, посчитав его практичный ум полезным в торговле.       В день нападения Кристи недоглядела за товаром в отсутствие Фёдора и была избита разозлённым студентом, что получил в свои руки меньшую граммовку за которую заплатил изначально. Агату в тот день доставили в больницу, где работал Огай, в ужасном состоянии от побоев, а Фёдор всё последующее время продумывал план по убийству, с каждым днём утопая в ненависти.       И Мори не уследил. Не успел помочь своему ребёнку на ранних этапах, не был в курсе компании, с которой проводил время Достоевский, как и не успел предотвратить убийство с последующим заключением. Огай тогда объездил всех юристов и адвокатов, но они как один разводили руками, оповещая, что максимум могут попытаться смягчить срок, но колонии мальчику не избежать.       Таким образом, Фёдор оказался за решёткой, Агата на больничной койке, а Мори в недельном запое из-за вины перед сыном.       Но даже это было не так ужасно, когда Огай, зайдя проверить состояние Кристи в палате, и заодно расспросить её о Фёдоре, услышал от неё просьбу об аборте. Агата была беременна и твёрдо хотела избавиться от ребёнка, решив, что ему с такой тяжёлой судьбой просто нет смысла появляться на свет, и он не проживёт даже года в таких условиях.       В тот день Огай стоял перед кроватью юной Кристи на коленях, держа её за руку, и умолял не убивать родного внука, обещая ей забрать его, как только он родится, и воспитать самому, не требуя от неё ничего более. Агата между тем ядовито улыбнулась, припоминая врачу воспитание Фёдора, но, смотря на умоляющего мужчину, всё же сдалась, соглашаясь родить только при условии, что Огай поможет ей после родов уехать из Йокогамы и выделит внушительную сумму денег.       Девушка словно боялась оставаться в родном городе и отказывалась покидать больницу до родов, потому Мори приходилось договариваться о её нахождении в выделенной личной палате и содержать Кристи во время беременности, так как ближайших родственников у неё не было.       Тогда на свет появился очаровательный малыш двух омерзительных людей, что, хлопая большими глазами, заинтересованно смотрел на мужчину перед собой, который после будет его единственным опекуном. Агата даже не взглянула на ребёнка, молча собравшись, и как можно быстрее уехала из Йокогамы, оборвав все связи с Мори, с некогда любимым Фёдором и родным сыном, не заботясь о его дальнейшей судьбе, а её глаза по-прежнему были наполнены неизвестным страхом.       И сейчас это когда-то маленькое кучерявое чудо сидит на крутящемся стуле подоле от Огая, превратившись в язвительного мальчугана, что любит доставлять мужчине лишние хлопоты, и в очередной раз прогуливает школьные занятия. — Доктор Мори, — произносит темноволосая женщина, приоткрывая дверь кабинета, и заглядывает внутрь, выискивая взглядом нужную ей персону, — привет, Осаму, — параллельно здоровается мед. сестра, замечая в кабинете крутящегося подростка. — Здравствуйте, Йосано, — вежливо отзывается Дазай, не грубя зашедшей Акико, что была одной из немногих, кого он действительно уважал, считая её довольно близким и дорогим человеком, проведя в её компании большую часть своего детства.       Осаму искренне уважал молодую женщину, что ещё во времена интернатуры часто возилась с маленьким мальчиком в кабинете курирующего её Мори Огая. В те времена Мори был особо занят работой, потому что хирургов, а уж тем более кардиохирургов, совсем не хватало и приходилось участвовать в сложных операциях с опытными врачами. От его рук зависели чужие жизни, пока одна из самых важных жизней спала у Йосано на коленях в просторном кабинете.       Дазай провёл всё детство в больничных стенах, знал кабинет опекуна наизусть, видел как сменяются врачи и даже знакомился с постоянными пациентами, что были без ума от маленького мальчика, рассказывающего о каких-то врачебных терминах, запоминая их из разговоров опекуна. У ребёнка определённо был потрясающий ум и память, на которых часто делали акцент пожилые пациенты, хваля мальчика за такой багаж знаний и называя его следующим известным врачом после талантливого родственника. Тогда Мори забирал мальца из чужой палаты, принося извинения за неудобства, и отчитывал Осаму за то, что он пристаёт к больным, но ребёнок всё равно продолжал веселить поступающих пациентов, сбегая из под присмотра молодой Акико, позволяющей интересоваться больничной жизнью.       Йосано же, в тайне от своего куратора, притаскивала Дазаю клубничные леденцы или бисквитные пирожные, радуя маленького сладкоежку, которого Огай старался ограничивать в сладком из-за возможного развития кариеса, и заплетала мальчику маленькие косички, что смешно торчали из кудрявых волос. Осаму обожал весёлую Акико, рисовал для неё разноцветных драконов, делился любимыми леденцами и обнимал в перерывах, часто в итоге засыпая на девушке, на что она всегда лишь тепло улыбалась.       А потом у Йосано появилось больше работы, в связи с повышением в должности, объявился молодой человек, встречающий её после работы, а затем и новорождённая дочь, из-за которой та пропала из больницы на целых четыре года, а вернувшись, увидела вместо беззубого радостного мальчика - угрюмого подростка в бинтах.       И всё же, у Огая плохо получалось воспитывать детей, как бы тот ни старался. — Что такое, Акико? — Задает вопрос кардиохирург, получая в руки от мед. сестры новые анализы одного из пациентов. — Подтвердили опухоль у господина Танако, что требует скорейшего удаления, — констатирует Йосано, советуясь с лучшим хирургом клиники, — думаю, вам следует обговорить с ним соглашение на операцию. — В какой палате? — Соглашается Мори, пробегаясь глазами по результатам анализов. — Триста седьмая палата, — извещает Акико врача, также протягивая хирургу документ на соглашение проведения операции. — Будь добра, проследи за этим балбесом, пока я занят, а то ещё напьётся этилового спирта, — вздыхает врач, в которой раз обращаясь с этой просьбой к женщине. — Только если вы отпустите меня сегодня пораньше, — хихикает мед. сестра, поправляя очки на лице и хитро смотрит на мужчину. — Хорошо, — с усмешкой произносит Мори, собираясь покинуть кабинет, — эх, не была бы ты замужем, Акико, я бы с радостью сводил тебя в ресторан. — Старик, ты такой мерзкий, — вклинивается Осаму, из-за слов которого Йосано тихо смеётся, не сумев сдержать рвущийся наружу смех, — лучше бы меня в ресторан сводил. — Тебя дома ждёт суп, мелочь, — издевательски кидает Огай на прощание, перед тем, как полностью скрыться за дверью, — И я не старик!       Хирург оставляет мед. сестру наедине с внуком, прикрывая за собой дверь, и Йосано невольно наблюдает за Осаму, что с некой грустью смотрел на закрытую дверь, но мотнув головой и отогнав лишние мысли, уже с лёгкой улыбкой повернулся к ней. — Как дела у Кёки? — Интересуется Дазай, вспоминая маленькую дочку Йосано, с которой пару раз игрался в кабинете, когда женщина брала её с собой на работу. — Отлично, у неё сейчас подготовка к школе, — улыбается женщина, вспоминая свою маленькую принцессу, — думаю, мы с Рампо отдадим её в твою школу, так что присматривай там за ней. — Будет сделано, — кивает подросток, давая обещание женщине, что обязательно присмотрит за первоклашкой и точно не даст её в обиду, ведь сам в каком-то смысле был привязан к маленькой девчушке.       Кёка - так звали дочку Акико, что уже через год должна поступить в первый класс, хотя совсем недавно, так же как и Дазай, носилась по больнице.       Первая их встреча произошла, когда Осаму по привычке крутился на любимом стуле в кабинете родственника, играя в какую-то популярную игру на телефоне, эмоционально размахивая гаджетом, как в кабинете скрипнула входная дверь, оповещая о вторжении, а оттуда высунулась голова маленькой девочки, что заинтересованно глядела прямо на парня. Дазай заметил её не сразу и был сильно удивлён присутствию ребёнка, когда приостановил игру, а после любопытно спросил как её зовут.       Кёка застенчиво представилась, прижимая к груди плюшевого зайца, и пересилив себя, предложила подростку поиграть вместе, ведь в больнице было слишком скучно, а крики подростка она услышала из коридора, пока прогуливалась по нему. Осаму согласился и, усадив девочку рядом с собой, объяснял ей правила игры на телефоне, рассказывал про систему достижений и про собственный рекорд, установивший в игре, параллельно демонстрируя управление, пока Кёка заинтересованно рассматривала яркую картинку на гаджете.       Они вдвоём проиграли весь день, привыкнув друг к другу, заливаясь громким смехом, а девчушка даже пару раз выиграла у Дазая, правда только с его подачи, но ей об этом было знать необязательно.       Йосано нашла этих двоих вечером в кабинете хирурга, спящих на кушетке в обнимку с разрядившемся телефоном, и мягко улыбнулась, обязательно запечатлев такую трогательную картину на память. — Как там твой рыжеволосый парень? — Хитро прищурив глаза улыбается мед. сестра, что была в курсе личной жизни Дазая намного больше, чем его опекун, и часто интересовалась подробностями, — Чуя вроде бы? — Он не мой парень, — кряхтит Осаму, скидывая с плеч темное пальто и откидывая его на кушетку, — пока что не мой парень. — Ты говорил у него влиятельные родители, — подмечает Йосано, присаживаясь в кресло хирурга напротив подростка, припоминая их недавний разговор. — Мне плевать, — отмахивается подросток, для которого проблема в лице состоятельных родителей объекта любви стояла на последнем месте, в конечном итоге, он всегда получал то, что хотел.       Накахара Чуя или же идеальный во всём одноклассник Дазая, заимевший хороший авторитет у учителей благодаря родителям и пользовавшийся популярностью у девушек, даже несмотря на низкий рост и весьма агрессивный характер. Было в этой идеальной оболочке что-то, что Осаму хотел сломать, раздавить и стереть в порошок, потому что не верил, что в чьей-то жизни всё может быть настолько хорошо.       Изящная и нежная мать, что являлась главой родительского комитета - Озаки Коё, поражающая своей лёгкостью любого преподавателя и разбивавшая сердца некоторым одиноким родителям. Коё каждый раз собирала сыну идеальный бенто, чтобы тот всегда мог перекусить во время перерыва, интересовалась его самочувствием по телефону и организовывала школьные мероприятия благодаря своей должности в комитете.       Отец же у Чуи был статный мужчина, в деловых костюмах, что часто подвозил его на машине до школы, желая удачного дня, и также забирал того после занятий, увозя домой, где их обязательно ждала Коё с горячим ужином. Им был Поль Верлен - адвокат из частной юридической фирмы Йокогамы, некогда Мори даже обращался к нему за помощью, но Верлен, как и все, ничего не мог сделать.       А Дазай каждое утро наблюдал за ненастоящей картинкой напускного совершенства и пытался найти подвох, раздражённо скаля зубы на рыжего и желая придушить его, чтобы хоть как-то стереть эту фальшивую улыбку с чужого лица.       У Осаму не было любящей его матери, целующей в лоб перед уходом, у него была только пропавшая на несколько лет Йосано, лишившая его последней поддержки в жизни. А также у Дазая не было заботливого отца, интересовавшегося его делами, но был ворчливый дед, что пытался играть роль родителя, при этом беспощадно утопая в работе и оставляя подростка на самого себя.       Дазай презирал доброту, ненавидел проявления любви и не умел заботиться, поэтому каждый раз, заметив рыжеволосый ураган, он со злобой сжимал кулаки и уходил прочь, обязательно задев того плечом, выражая таким способом собственный настрой.       Но один единственный случай изменил абсолютно всё.       Подросток привычно курил на территории школы, стоя в тени отбрасываемой деревом, и удовлетворённо затягивался, раздумывая как бы быстрее свалить из этого места. Его одиночество нарушил чужой, ломающийся голос, копна рыжих волос, переливающихся медью на солнце, и недовольный взгляд голубых глаз, смотрящих на него снизу вверх. — Стрельнёшь? — Хмуро произнёс Чуя, кивая на пачку в руках шатена, намекая поделиться, и не спешил подступать к однокласснику ближе, оставаясь стоять на солнце. — Я думал приличные мальчики не курят, — усмехается Осаму, но сигарету всё-таки протягивает, предварительно поджигая её от своей, благодаря чему Чуя всё же шагает под тень дерева, становясь теперь рядом с Дазаем, — мама не наругает? — Да пошёл ты, — злится Накахара, неумело поднося папирус к губам, втягивая дым, и тут же моментально откашливается, чувствуя как в глазах собираются слёзы, а во рту неприятно горчит. — Сначала затянись, втяни и потом выдыхай, — смеётся Дазай, на собственном примере показывая как правильно пользоваться сигаретой, — затяжки делай маленькие, а то от большого количества никотина голова заболит, дай себе привыкнуть.       Накахара пробует ещё раз и у него получается куда лучше, чем в первый раз, и он облокачивается на дерево рядом с шатеном, показушно вертя сигаретой в руках и кидая заинтересованные взгляды на бинты одноклассника. — Зачем тебе бинты? — Нетактично спрашивает Чуя, даже не волнуясь о том, что стоя вот так близко с местным хулиганом, его заметят учителя или, ещё хуже, доложат родителям о неподобающем поведении идеального отпрыска. — Мне нравится думать, что я мумия, — врёт Дазай, докуривая сигарету и выбрасывая её прямо на школьный газон, равнодушно смотря на потухший окурок. — Значит другие не врут, что ты тот ещё придурок, — язвит Накахара, которому озвученная шутка явно пришлась не по вкусу, как и горькая сигарета в руках. — Если я придурок, то что ты забыл в моей компании? — Задаёт вполне логичный вопрос Осаму, на который рыжий показательно не отвечает, также выкидывая окурок на землю, рядом с тем, что докурил недавно шатен, только вот его сигарета была выкурена лишь наполовину.       Дазай предпочитает не спрашивать. Чуя демонстративно уходит.       После этого случая они не общались, только пересекались взглядами в толпе, тут же расходясь в противоположные стороны, а на больших перерывах курили вместе на школьной крыше, редко перекидываясь короткими фразами, и таким же образом расходились, делая вид, что их ничего не связывает.       Однажды они всё-таки подрались всё на той же крыше из-за того, что Дазай назвал Чую пижоном, а Накахара не сдержался и хорошенько ударил того в ребро. Уже знатно побитые друг другом они сидели вместе, а голова Чуи покоилась на плече Дазая, пока его подбородок упирался в рыжую макушку, и они вдвоём выкуривали уже вторую сигарету подряд, задорно обсуждая синяки на теле.       Именно в тот момент Осаму понял, что влюбился.       Он влюбился в невероятно стервозный характер, что уступал разве что только его собственному, влюбился в растрёпанные на ветру рыжие пряди, пропахнувшие едким дымом его сигарет, и влюбился в живой блеск голубых глаз, смотревшие на него с дерзостью и нескрываемым интересом.       Именно этот коротышка стал причиной, по которой Дазай так рьяно рвался покупать пачки сигарет, не имея ни гроша в кармане, и причиной, почему Осаму хоть иногда появлялся на занятиях, исподтишка наблюдая за рыжеволосым парнем, чья улыбка продолжала бесить, но уже по причине того, что была адресована не ему.       Но все размышления подростка прерывает резко открывшаяся дверь и громкие шаги входящего Огая, нарушившего все планы шатена вернуться домой вместе с опекуном, и, возможно, даже рассказать ему о своём дне, пожаловавшись всё на того же учителя математики Куникиду. — Осаму, — зовёт подростка хирург, проходя в свой кабинет, нервно сверяя своё рабочее расписание с настенными часами, — вечером у меня операция, так что возвращайся домой, буду поздно, в холодильнике всё тот же суп, поэтому разогреть догадаешься.       Подросток тут же становится мрачнее тучи, хмыкая на слова предка и встав со стула, забирает свое отброшенное пальто, даже не посмотрев в сторону мужчины. — До свидания, Йосано, — Дазай прощается только с женщиной, которая расстроенно смотрит на его пустые глаза, ощущая как тому, скорее всего, неприятно вновь возвращаться домой одному. — Осаму, у Кёки в это воскресенье день рождения, приходи обязательно, ты приглашён, — пытается поддержать мальчишку женщина, укладывая ладонь на его плечо. — Я приду, — кивает Дазай и уходит из кабинета врача, громко и показательно хлопнув дверью, не заботясь о том, что пугает этим действием Йосано.       Мори тяжело вздыхает такому поведению внука, понимая, что тот вновь обижается на него и будет избегать как минимум неделю, пока Огай не схватит его за шиворот с очередной сигаретой. — Что отец, что он сам - одна головная боль, — тянет мужчина, потирая пальцами пульсирующие виски, и молится лишь бы его дверь выдержала психозы внука. — Он всё ещё ребенок, господин Мори, — произносит Акико, с укором смотря на мужчину, — ему нужна забота, поддержка и любовь, а не единственный родственник, занятый работой и красивыми девицами.       Огай скрипит зубами, тяжело выдыхая и понимая, что женщина права, он совершенно не годится на роль отца, а уж тем более на роль деда, что в идеале должен нянчиться с внуками, баловать их в тайне от родителей и водить на развлечения, но вместо этого Мори только на автомате выполняет базовые обязанности в виде питания и одевания подростка, и иногда интересуется его делами в школе, получая сухой ответ от мальчишки.       Хирург невольно вспоминает ещё маленького Осаму, что когда-то ходил за ним хвостиком и смотрел своими большими наивными карими глазами на родственника, заставляя холодное сердце мужчины сжиматься каждый раз. Каким бы тяжёлым ребёнком ни был его внук, Огай ещё ни разу не пожалел, что забрал мальчика себе. И, возможно, если бы мужчина чуть раньше осознал, что такое быть хорошим отцом, он не дал бы своему сыну попасть за решётку. Поэтому Мори искренне надеялся на то, что искупит эту вину хотя бы перед Дазаем.       Хоть и получается у него, откровенно говоря, плохо.

***

      Осаму заходит в пустую и тёмную квартиру, даже не включая свет, и кидает пальто прямо на пол, не заморачиваясь о том, чтобы аккуратно повесить его на крючок. Ботинки раскидывает на пороге и ступает по идеально чистому паркету, раздражённо прикусывая нижнюю губу.       Вокруг подростка в очередной раз стоит мёртвая тишина пустой лишённой домашнего тепла квартиры, а в груди бушует сильное чувство обиды, пока мозг так и подкидывает разные вариации того, как бы открыто выставить свою обиду перед стариком, который вновь оставил Осаму в гордом одиночестве.       Изначально Дазай собирался попробовать утопиться в ванной, набрав до краёв ледяной воды, чтобы тело продрогло намертво, а после Мори застал бы его посиневшим от холода, точно пожалев о решении остаться в больнице сверхурочно. Но такую потрясающую идею прерывает зацепившая взгляд бутылка дорогого виски, стоящая за стеклянной дверью витрины, и Осаму, хитро улыбаясь, отбрасывает идею с утоплением. Шатен достаёт тяжёлую бутылку с янтарной жидкостью и глотает прямо из горла, обжигая глотку жгучим пойлом, вытирая губы тканью белоснежной рубашки, не заботясь, что на ней останутся капли алкоголя, и победно улыбается.       В голову тут же ударяет высокий градус спиртного, а его самого слегка ведёт, но Осаму даже не думает останавливаться, поэтому усаживается на высокий стул за барной стойкой и продолжает глотать прямо из горла бутылки, укладывая голову на руки, и практически распластавшись на холодной поверхности стойки. — Чёртов старик, пускай катится нахрен вместе с папашей, — злится Осаму, наблюдая за валявшимся в коридоре пальто и раскиданными ботинками, что рушили образцовый порядок в доме, прямо как он сейчас рушит отношения с единственным родственником своим поступком.       Почему эта жизнь так издевается над Дазаем? Он вынужден мириться с тяжёлой участью каждый день, разгребать огромный рой мыслей в голове, с которыми пытается справится собственными усилиями, даже не рассчитывая на чью-либо помощь.       Его не растили в любви, не называли ласковыми прозвищами, да даже успеваемостью интересовались очень редко, максимум, что получал Осаму - это дорогие подарки в виде телефона и одежды, буквально всё, на что был способен Мори, не умея по-другому выражать подобие родственных чувств.       И Осаму с удовольствием бы разбил этот самый телефон об ближайшую стену, если бы это могло заставить опекуна хоть как-то обратить внимание на себя.       Дазай ненавидел свою жизнь, пытаясь волочить жалкое существование, и ощущал себя неприлично лишним в жизни Огая, искренне не понимая, почему пятнадцать лет назад его мать просто не сделала аборт, лишив мальчишку права родиться. Вспоминая родных родителей, Дазай кривит губы в ухмылке, и схватив наполовину полную бутылку, резко бросает её на пол, слыша как стекло разбивается на несколько осколков, а содержимое растекается по полу, образуя неряшливую лужу. — Надеюсь, вы оба сдохните, — пьяно проклинает Осаму, вымещая злость на разбитой бутылке, — только мир чище сделаете.       А после неприятных мыслей о родителях перед глазами почему-то проявляется образ рыжеволосого одноклассника, который был рождён с золотой ложкой во рту и чьи родители вызывали уважение у всей школы. И именно поэтому подросток тянется к своему телефону, выискивая нужный ему номер, однажды выигравший у Накахары в споре, пока они курили на крыше, и, пытаясь собраться с мыслями, всё же жмёт на вызов. — Алло? — Удивлённо слышится на том конце провода, видимо, парень даже не догадывался о том, кто мог набрать его номер в столь поздний час. — Как же ты меня бесишь, рыжий, — хрипит Осаму, где-то подсознательно осознавая, что это полнейшая чушь, но как же ему сейчас было совершенно плевать на это. — Дазай? — Спрашивает Чуя, распознав одноклассника по голосу, но явно напрягшийся от того, что его тон был слишком развязным, чего обычно не наблюдалось, — ты что пьян? — На кой хер ты вообще появился в моей жизни со своими сигаретами? — Рычит Дазай, не сдерживая поток чувств внутри, что вырвались наружу под действием эмоций и крепкого алкоголя. — На твой хер, идиот, — почти выплёвывает данную фразу Накахара, сжимая телефон, и слышит, как давится Осаму на том конце, — если ты позвонил мне пьяным, я полагаю, ты пьёшь в одиночестве? Где ты вообще нашёл алкоголь? — Ты такой правильный щенок, — цедит сквозь сжатые зубы пьяный шатен, — бегаешь как на поводке, если приучен лаять по команде хозяев, то зачем ввязался в компанию уличной псины? — Потому что любой щенок в итоге рвётся на волю, — отчеканивает рыжий, заставляя Дазая задуматься, несмотря на затуманенное спиртным сознание, — и ты меня тоже бесишь, придурок.       Больше Дазай не слышит голоса одноклассника, который сбросил вызов первым, не собираясь дальше выслушивать чужие пьяные бредни. Осаму действительно плохо соображает в таком разбито-пьяном состоянии, сам не до конца отдавая себе отчёта, зачем позвонил Чуе и что именно хотел от него услышать.       Он обязательно обдумает это, когда веки не будут смыкаться, а тело перестанет казаться таким тяжёлым. Отложив погасший телефон в сторону, Дазай всё же отрубается, тихо посапывая в согнутые руки, сгорбившись в неудобной позе всё за той же холодной барной стойкой.       Мори таки возвращается домой после тяжёлой операции ближе к двум часам ночи и с порога застаёт разбросанные вещи мальчишки, удручённо вздыхая, и понимая, что это было сделано назло, в угоду обиды отпрыска. Огай аккуратно вешает чужое чёрное пальто рядом со своим на крючок в прихожей, ставит ботинки на своё место, и, устало потирая переносицу, проходит на кухню.       На кухне перед ним предстаёт ещё больший беспорядок в виде разбитой бутылки виски на полу, подаренной вообще-то выписавшимся недавно пациентом, что в благодарность за проведение тяжёлой операции вручил презент в руки доктора, благодаря его таким образом.       Но даже разбитая бутылка не была так важна, как спящий за стойкой подросток, чьи волосы знатно растрепались и слиплись от пота, а от него самого пахло спиртным, что, видимо, впиталось в его рубашку и источало такой запах. Мори не нужно быть гением, чтобы догадаться, что конкретно здесь произошло, и потому он аккуратно поднимает подростка на руки, перетаскивая Дазая в его комнату, стараясь не разбудить по дороге, и морщит нос от запаха табака смещавшегося с тяжёлым запахом виски.       Врач укладывает ребёнка на постель и разочарованно оглядывает внука, который даже бровью не повёл, благодаря выпитому алкоголю, что свалил его в один миг, и даже смена позы сна не помогла ему проснуться. — Что же мне с тобой делать, малец, — тихо произносит Мори, запуская ладонь в копну вьющихся волос, что в подростковом возрасте продолжали завиваться совсем как в детстве, и осторожно поглаживает по голове, замечая, как Дазай во сне смешно куксится и неосознанно подставляется под поглаживания.       Через некоторое время Огай покидает комнату подростка, тихо прикрыв за собой дверь, и уходит убирать разведённый на кухне беспорядок, продумывая, как бы ему поговорить с Осаму, дабы не сделать только хуже, а наконец разобраться в их недопониманиях.       Он ведь пообещал себе не допустить больше тех же ошибок, что он допустил в молодости с родным сыном, но по итогу Мори получил курящего и пьющего в отчаянии ребёнка, расшатанные собственные нервы и неуверенность в том, как ему быть дальше.       Быть родителем оказалось намного труднее, чем держать в руке скальпель и оперировать людей на хирургическом столе.