я предпочитаю быть один но рядом с кем-то

мой брат не погиб на дуэли. моя мать не сумасшедшая. в меня не влюблён Великий князь. но в роду я последняя. своих детей у меня не будет, не смотря на прекрасные бёдра. в школьные времена, в классе, примерно восьмом, список из ненавистных мной моментов возглавляли три пункта: дети, больницы, уроки казахского языка. но именно эти три пункта, объединившись, создали нечто интересное. год шёл двухтысячно пятнадцатый. желание творить прекрасное уже зародилось в душе, но на внешности никак не отражалось. лошадиная чёлка добрых размеров, живот и щёки, патологическая подростковая лень, пренебрежение ответственностью — главные источники плохого отношения со сверстниками и старшими. детская жестокость самая искренняя, поэтому такая опасная. одноклассники меня не любили, я их, разумеется, тоже. оставаться с этими извергами на лишние сорок пять минут, ещё и на уроке казахского, было бы пыткой. тем более, что домашнюю работу я не сделала. и в голове созрела любопытная авантюра. по моему мнению, совершенно гениальная. план был следующий: на перемене, перед последним уроком, когда в кабинете будет минимум людей, нужно «упасть в обморок». создать как можно больше шуму, уронить со стола учебники и тетради — лежать неподвижно некоторое количество времени. одноклассницы поднимут шумиху (ради этого пришлось сесть около самой истеричной) и позовут учителя. пока классная преподавательница будет добираться до кабинета, нужно «прийти в себя». дальше жаловаться на самочувствие — говорить о кругах перед глазами и головокружении. в общем, давить на жалость. по прибытию в медпункт смотреть в одну точку и ждать, когда отпустят домой. температуру мерить в этой ситуации бессмысленно, а аппарат для измерения давления в нашей школе сломался ещё до моего рождения. никаких сомнений не было — этот план обречён на успех. ещё чуть-чуть и я буду сидеть под одеялом дома и читать книгу. и никакого казахского языка. никаких одноклассников. никакого шума. учебники и школьные принадлежности на парте — видимость подготовки к уроку создана. в голове графики и схемы, правильно прорисована траектория падения. действительные травмы совершенно ни к чему, нужно рухнуть безопасно. сразу возникло три проблемы: детей было больше, чем планировалось; учительница осталась проверять тетради; в животе зашевелилась тревога, которой быть не должно. обманывать нужно с чистой совестью! волнение взяло своё и перемену я просидела столбом. страшно было даже пошевелиться. тем более падать. прозвенел звонок. все принялись рассаживаться на свои места — класс наполнился людьми. совершенно невовремя в дверь заглянула завуч. это плохо. несделанное домашнее задание нашептывало в левое ухо разного рода гадости. нужно было срочно падать и уходить красиво. времени ждать больше не было. закрыла лицо руками, чтобы не видеть всего этого, и со звуком фруктового желе плюхнулась на пол, увлекая за собой учебники, тетради и даже стул. удар головой о ножку стола и перед глазами поплыли тёмные круги. соседка, как и планировалось, завизжала, как резаная свинья. благодаря этому, ко всему прочему, добавилась заложенность в ушах. от волнения волосы на голове взмокли и всё происходящее казалось нереальным. завуч и учительница подхватили меня под мышки так, что ноги не касались пола и поволокли меня в коридор. было очень не комфортно, хотя бы из-за того, что эти женщины находились так близко. в медпункте таки появился тонометр. прекрасная новость. очень вовремя. мой обман могли раскрыть, если бы я действительно не испугалась. на фоне всего происходящего давление оказалось пониженным — температура завышенной, а шансы на скорую отправку домой ничтожно маленькими. медсестра не переставала причитать, говорить о гипертоническом кризе и игнорировать мои убеждения в хорошем самочувствии. всё было окончательно потеряно, когда пришла директриса и вызвала скорую помощь и мою маму. шишка на голове болела; из глаз полились слезы. приехала мама. она была взволнована. я шёпотом сообщила ей, что всё происходящее не более, чем притворство, надеясь, что она заберёт меня домой. мама же попросила более не волноваться и отправляться с ней в больницу. в машине скорой помощи давление уже было повышено. всё тело трясло от холодного ужаса. у меня забрали кровь и бутылку кока-колы. врач расспрашивал маму о моих аллергиях, предрасположенностях к болезням. мама рассказала ему о беременности. как она пришла на плановую медкомиссию и узнала, что это не менопауза по случаю возраста — а я, по случаю их с папой большой любви. новость о том, что я была незапланированным ребёнком полноценно разбила день. я легла на каталку, уткнулась лицом в стену. сейчас я должна была плакать дома от книги Тургенева, но никак от трагизма собственной жизни. в больнице всё по плану: измерили вес, рост, сделали тесты. выдали постельное бельё и отправили в палату. мама уехала домой — обещала вернуться завтра. а я, как арестант, прибывший новым этапом, шла по коридору с синими стенами, с вещами в руках. из всех щелей на меня смотрели пациенты, рассматривали. моя палата оказалась совсем пустой. от полученной порции стресса, я быстро уснула. когда проснулась — в окно тоскливо заглядывала луна. оказаться в таком положении мог либо очень глупый, либо невезучий человек. подоконник был холодный, пейзаж тусклый. несколько машин скорой помощи, санитары и бездомная собака во дворе. на этаже неврологии все спали, а я думала. жизнь учила меня честности. учила через самые неприятные события. однажды я не заплатила за проезд. обрадовалась, что не заметили. пошла покупать на эти деньги сухарики, со мной пошла моя Джульетта — маленький щенок с выразительными голубыми глазами. она везде бегала за мной хвостиком. и в тот раз тоже была рядом. выбежала на дорогу и попала под машину. хоронила я её с чувством глубокой вины. если бы заплатила за проезд, то не пошла бы в магазин и Джульетта была бы жива. и сейчас, сидя на окне в больнице, где я осталась на десять дней, вместо того, чтобы вернуться домой раньше, понимала что к чему. на утро кошки на душе заскреблись сильнее. мне здесь делать было нечего, я здорова. остальные пациенты были припадочные. им действительно нужна была помощь. они падали на пол, бились в конвульсиях, пускали пену изо рта, кричали от боли, задыхались. вливаться в этот коллектив невротиков не было никакого желания. но привыкать к временному месту содержания было необходимо. медсёстры злые, еда невкусная, уколы и системы делала практикантка. у кого-то постоянно происходили приступы, маленькие дети плакали и кричали — их родители сходили с ума. на фоне всего этого громко шли мультфильмы по телевизору, и где-то в конце коридора играло радио. творилась неразбериха и хаос. в попытках найти тихое место я тыкалась в каждый угол. медсестра находила меня на лестничной площадке, в хирургическом отделении, в пустой операционной — вела на процедуры, на уколы, на приём витаминов. на третий день больницу закрыли на карантин. в городе началась эпидемия гриппа. передавать еду пациентам и контактировать с ними посетителям запретили. и мои родители стали контрабандистами. пересыпали конфеты и мармелад в носки и передавали их передачкой. по веревке поднимали апельсины через окно. на случай проверки все сладости хранились под матрасом. налопавшись запрещёнкой, я без энтузиазма шла на ужин. что они могут предложить? компот? или, извиняюсь, кашу..? всё это меркло на фоне маминых золотых орешков. пациенты ждали открытия столовой и собрались в закутке с телевизором и диванами. какой-то худенький мальчик в зелёных колготках и в рваной майке отбирал у детей игрушки и прятался между шкафом и окном. на окне было моё место уединение. и когда к маленькому бандиту пришла мама одного недоношенного, она нашла там нас обоих. приняв меня за молодую маму, набросилась с оскорблениями. произошла потасовка, в которой она получила игрушки своего ребенка и синяк на лице. мальчик в зелёных колготках был в восторге и прилип ко мне, как ленивец к дереву. я в восторге не была. почти час после совместного ужина мы безрезультатно искали его маму. врачи ничего внятного не говорили, медсёстры бегали, как заведённые. казалось, в больнице начался государственный переворот. после пересменки ситуация усугубилась. казалось, будто на пароходе музыка играет, а я одна стою на берегу и ничего не понимаю. чужой ребёнок с полным памперсом съел дневной запас мармелада за считанные минуты и уснул на моей кровати! время перевалило уже заполночь, а ребёнка так никто и не искал. хромая после неудачных уколов практикантки, я таки достучалась до главврача, которая безвылазно сидела в своём кабинете. она рассказала мне, что родителей у него нет. люди, которые родили есть, а родителей нет. мальчика звали Рома. его нашли во дворе с запиской. в записке имя и дата рождения. на улице февраль, а Ромашка в одних колготках и майке. человеку три года, а он уже совсем один. утром к Ромашке приставили ответственную медсестру. он её искусал, исцарапал и прибежал ко мне. его забирали несколько раз, но он возвращался, как белка-летяга. устраивал истерики, орал, даже разбил стеклянную дверь. осмотры и процедуры ему так же были противны. на этом и сошлись. родительский бизнес расширился — контрабанда стала поступать на двоих. Ромашка повсюду был рядом. слушался только меня, ел только со мной. но спать ему нужно было в своей палате. медсестёр Рома не переносил на дух. их прикосновения и подавно. каждая попытка уложить его спать приводила к травмам разной степени тяжести. любая ситуация должна играть на руку, именно поэтому я соглашалась помочь медсёстрам за, скажем, символическую плату. так мы и провели следующие семь дней моего «лечения». вместе. мы читали книги, я пела ему колыбельную, рассказывала что такое плохо и хорошо. вместе мы решали кого можно кусать, а кому разрешено только угрожать. отвоевывали пульт от общего телевизора, вдвоём встречали мою маму, он без умолку что-то лепетал. из благотворительного фонда для Ромашки передали одежду. он сразу полюбил белые штаны с несколькими большими карманами и отказывался из них вылазить. остальные матери искренне верили что Рома мой сын. приходилось объяснять, что это не так. проблема заключалась в том, что он сам в это верил. и ближе к выписке начал называть меня мамой. обнимал крепко-крепко, прижимался щёчкой к моей щеке и так тихо говорил «мааама». в том возрасте время идёт медленнее. я успела привыкнуть к этому чуду. была готова отдавать ему все свои сладости, разрешать кусать меня, да что угодно. только бы Ромашка не плакал. но время пришло. настал день выписки. прощание — это всегда грустно. слёзы и объятья рвут душу изнутри, выворачивают чувства. можно просто в последний раз обернуться, коротко помахать рукой и дело с концом. родители уже заполняли документы в кабинете. скоро домой. Ромашка сидел в палате у девочек, с которыми мы успели подружиться. я попросила их почитать ему сказку, пока буду собирать вещи. Ромашка мне верил. я сказала что скоро вернусь. раз сказала, значит вернусь. вот он и сидел с ними. хотелось уйти красиво, не прощаясь. не так, конечно, как я из школы ушла десять дней назад. поговорили с врачом. получили рекомендации, рецепты. диагноз гласил: «вегетососудистая дистония по смешанному типу с выраженными кризами». благодаря этому диагнозу в последствии мне выписали освобождение от физкультуры и части экзаменов. мы с мамой уже были в конце коридора, когда Ромашка выбежал из палаты девочек и побежал ко мне. почувствовал, наверное. бежал с раскинутыми в стороны ладошками, кричал: «мама!», плакал. споткнулся пару раз, упал, но добежал. моя мама плакала, я плакала. медсёстры, врачи, матери и пациенты — все смотрели на драму, вершившуюся в коридоре. а меня так в сердце укололо. его ведь уже бросили раз. мама его, наверное, тоже сказала что вернётся скоро. и бросила его. и вот я хотела поступить так же. неправильно всё это. не по-человечески как-то. прощались долго. от всего этого было грустно. обещала приходить. и приходила. патологий и болезней у Ромашки выявлено не было. а вот работа с психологом предстояла длительная. после больницы его распределили в дом ребёнка. там навещать уже было сложнее. пришлось собрать немалое количество справок и бумаг. но вплоть до самого отъезда мы проводили вместе каждые выходные. цветы жизни, они ведь такие хрупкие. за ними уход нужен. нельзя заботиться о декабристе только в декабре. это круглогодичная ответственность. поливать его нужно всегда, и когда он не цветёт тоже. особенно, когда он не цветёт. нельзя завести цветок, а после выбросить его. у одного вовсе нет возможности купить цветок — сколько бы он не откладывал денег, сколько бы не перерабатывал на работе, сколько бы не молился. а у второго есть шикарный горшок, удобрения, чистая вода, а он не придаёт этому дару должной важности.