Анатомический театр

Равномерный и частый стук капель дождя вперемешку со снегом по стеклу машины навевал некоторый ужас. Предвкушение какой-то неизвестной уму, но сидящей на подкорке разума, ломясь в черепную коробку барабанным боем, беды окутывало страхом всё тело, заставляя пальцами сильнее сжимать руль, будто бы это спасательный круг. Только вот спасательный круг в открытом океане тебе ничем не поможет, давая лишь ложные надежды на мизерный шанс выжить. Вот он - город из его детства. Вот он - город, где он обрёл и потерял всё. Восемь лет назад он оттуда уехал, оставив всё (всех), что так сильно любил. И все восемь лет в уме была лишь одна мысль - вернуться и забрать, вернуться и спасти, вернуться и сказать наконец "прости, я любил тебя, люблю тебя и всегда буду любить". Плевать, какой был бы ответ - "ты эгоист и я не хочу стоять с тобой рядом, я не доверюсь тебе вновь" или "ты поступил неправильно и всё потерял, у меня своя жизнь, а у тебя своя, прости", да даже "катись к чёрту". Плевать, он был бы доволен каждым исходом, лишь бы он знал, лишь бы он понял, лишь бы он наконец осознал, что всё не так плохо и есть тот, кому он по-настоящему нужен. Нужен без условия, что будет постоянно заниматься искусством или держать на хрупких плечах звание наследника семьи. Плевать, согласился он бы или нет - Эзоп бы забрал его с собой в город, пускай он будет злиться и пытаться выцарапать ему глаза – это стоило того. Но Эзоп не успел. Попросту не нашёл даже времени перед отъездом на то, чтобы заглянуть к нему, попрощаться с тем, кого так сильно любил. И как бы хотелось сейчас забить на эту грёбанную медицинскую академию, кинуть учителю в лицо саквояж, послать его ко всем чертям, назвать непонимающим идиотом и рвануть назад, в е г о объятия, заставив своё успешное будущее и престижную профессию кануть в Лету. Да, однозначно стоило. Исход бы для него был один – его бы забальзамировали заживо за всю ту ложь, что он пронёс через жизнь и за всё то заблуждение, в котором Эзоп всё своё время провёл. Из мыслей вырвал силуэт, возникший на дороге среди непроглядной пучины из снега и воды, нога вжала педаль в пол, громкий рёв прервал тишину. Сумасшедший, кто бы то ни был. Даже не шелохнулся, лишь прикрыл предплечьем лицо, закрываясь от яркого света фар. Эзоп нахмурился и выскочил из машины, уже готовясь к тому, чтобы отчитать негодника, но резко замер. Бранных слов просто не осталось. Говорить попросту стало не о чем. Перед ним стоял он. Эдгар Вальден. Тот, кого он с детства любил и старался уберечь. Живой, но бледный, как сама смерть. Он выглядел так, будто бы не спал несколько недель и ел через два-три дня и то, если повезёт. В груди что-то больно кольнуло. Если бы Эзоп тогда набрался смелости возразить, развернуться и убежать... Воцарилась тишина. Оба не знали, что сказать. Эзоп лишь рассматривал его дальше: привычный красный берет на голове, но растрёпанные волосы, лента завязана не в бант, путаясь среди прядей. Руки крепко сжимали альбом. Белая, чуть грязная рубашка, можно было заметить едва заметные пятна крови на рукавах у запястий, да и выглядел он в целом... Будто бы бежал. И лишь после этой мысли Эзоп заметил, то Эдгар был босой. В такую погоду... Его лицо выражало лишь какой-то невиданный им ранее страх. Будто бы Вальден бежал от стаи волков. Во взгляде читалась немая просьба. "Помоги мне". По-прежнему молча Эзоп проводил его на заднее сиденье. Так много хотелось рассказать, так много спросить, но он молчал. Молчал и не знал, с чего начать разговор. Стоит извиниться? Спросить, что происходит? Нуждается ли Эдгар в помощи сейчас? Почему он в таком виде... В такую погоду... Один ночью на дороге? Покалывание вернулось. Эзоп хоть и был весьма апатичным с детства, не проявлял заботы к ближним, но... Эдгар был единственным, за кого он всегда беспокоился. Умудрился порезаться масхитином? Эзоп уже был рядом с перекисью и пластырями. Допоздна не спал? Эзоп тут как тут. С пледом в руках шёл уговаривать ворчливого художника отвлечься от картины и отдохнуть, ссорясь с ним насчёт его же здоровья. Порой доходило даже до нешуточных драк, настолько важным Эдгар считал дописать картину. Но Эзоп был сильнее, чем истощённый и не спавший всю ночь художник – приходилось просто смириться, получить свой щелчок по вздёрнутому носу и отправиться наконец спать. И хоть тогда Карл очень на него злился, сейчас эти воспоминания были одними из тёплых. Даже после своего отъезда он каждый день думал… «Не забыл ли Эдгар, что ему необходимо поспать? Нашёл ли время для того, чтобы хоть немного перекусить? Как давно он вставал с рабочего места, чтобы размять руки и пройтись кругами по комнате? Как давно он открывал окно? А шторы раздвигал? Не прорыдал ли он всю ночь от отсутствия вдохновения и стыда за самого себя?» Эзоп знал ответы всегда. Знал. И от этого было ещё больнее. Конечно. Он забыл о сне. Он не ел. Он не вставал и не прекращал писать картину, пока руки не сводила судорога. Он не открывал окно. Он не впускал свет в комнату. И, да, конечно же, единый изъян в работе – это приводило Эдгара в ярость. И весь негатив он направлял на себя. «Художник без вдохновения – никто». И некому было его успокоить. Некому утешить. Никто не мог ему помочь. Никто не доносил до него, что утрата вдохновения не делает его хуже, не делает его убожеством и не лишает прав на отдых, еду, здоровый сон и свежий воздух. Учёба стала для него тягостью. Нет, Карл не был глупым – напротив, круглый отличник, лучший в академии, только делал всё через силу, даже вставать по утрам он не хотел. Встать с постели? Слишком сложно. Писать конспекты? Сложно. Взять себя в руки и начать делать домашнее задание? К чёрту это всё, «я устал, я пойду и просплю весь день, а засыпать буду с бесконечным чувством вины перед человеком, которого не видел так много лет». Он готов был каждый раз всё бросить, собрать вещи и сбежать, поймать первую же попутку и уехать обратно, чтобы помочь. Чтобы просто быть рядом. Чтобы извиниться тысячу раз за то, что не сумел сказать «нет» всем, кто желал ему лучшего будущего. Зачем ему это будущее, если Эдгара в нём не будет? Правильно, незачем. Это не будущее, это Ад. Пусть ему, быть может, и суждено гореть в Аду за все свои грехи, но он согласится сгореть в пламени Преисподней лишь после того, как расскажет Эдгару всю правду без прикрас. И, чёрт возьми, тем не менее, он молчал. Молчал, до боли в пальцах сжимая руль, украдкой заглядывая в зеркало, чтобы посмотреть на Эдгара. Как же он исхудал. Он явно истощен. Совсем о себе не заботится, совершенно забыл, что он имеет право на существование, на жизнь, на все блага... Хотелось воззвать к его благоразумию, но Эзоп молчал. И лишь видел в голубых глазах тот же призыв, Эдгар хотел сказать, чтобы он остался, но не осмеливался. Эзоп не хотел оставаться в таком случае. Если он не уверен в просьбе, то он ощущает дискомфорт. Просьба будет неискренней. Эзоп не хотел смущать своим присутствием. — Впереди будет город. Поверни вправо. Высадишь у ворот. Спасибо. И всё же его голос был тревожным. Он чего-то боялся даже сейчас. А Эзоп не смел спросить - не его дело. Эдгар всегда сразу говорил о своём дискомфорте. Он бы уже рассказал, в чём дело, если бы хотел. Остановившись у ворот и вывески "**** Крик", Эзоп огляделся к нему. Всё же набрался храбрости, чтобы заговорить. — Эдгар, я... — Спасибо! Он улыбнулся, явно через силу, после чего зайцем выпрыгнул из машины, хлопнув за собой дверью и через несколько секунд уже скрылся в тумане за открытыми воротами. Эзоп, разочарованно выдохнув, оглядел силуэт города за дымкой, после чего решил ехать обратно. Свет фар не помогал разглядеть то, что находилось впереди. Пришлось остановиться на полпути из-за сильной метели, а потом доехать до ближайшего отеля, чтобы переночевать там. Да, такой был план. Сидя в машине и ожидая решения погоды, Карл огляделся, вдруг заметив, что Эдгар забыл свой альбом. Немного подумав, он всё же взял его в руки, начав листать. Это ведь тот самый, из их детства. Здесь полно портретов самого Эзопа. И чем дальше он листал, тем лучше они становились. И вот... Последний, который он видел в прошлом. Линии становились более резкими, добавился грязно-красный цвет. Неужели он правда рисовал своей кровью? Чем дальше, тем больше. Тем сильнее он давил на карандаш. Тем более жуткими становились наброски. Где ты? Почему? Зачем? Как так? Почему ты ушёл? Почему ты бросил меня? Что со мной было не так? — все эти вопросы оставались без ответа. И они мучили Эдгара все эти годы. И он не винил Эзопа, рисуя его портреты безупречными, по памяти изображая черты, представляя, как бы он изменился за годы. Он сделал это слишком точно. А вот автопортреты... Они были... Страшными. Страшными, искаженными. Будто бы Эдгар кромсал себя на рисунках, будто бы пытался в себе разглядеть чудовище. Он явно винил себя. Винил в том, что не удержал. И вину эту пронёс с собой сквозь годы жизни. Более думать было не о чем, Эзоп отложил на переднее сиденье альбом, решив, что даже пурга не помешает ему. Тишину вьюги прервал тихий рёв машины. Он обязан вернуться и найти его. Вернуться и спасти его.