Привычки, со сладкими последствиями

      Она медленно отпивала горячий кофе, свободной рукой аккуратно придерживая темно-серую, как ни странно для Леона Кеннеди, ветровку, которая мирно лежала на её плечах. Стоило бы когда-нибудь примерить на нем что-то яркое, что выразит его из всей толпы, наконец, забывая про поиск безопасности даже в цветах одежды. Но это потом, когда они будут в настоящем доме.       – Орлёнок вновь разрабатывает план, что еще несуразного можно придумать? – хриплый голос донесся слишком близко, настолько, что горячее дыхание обжигало замерзшую щеку.       – Крайне грубо с вашей стороны, мистер Кеннеди, – она радостно смеется, поворачиваясь к голосу за спиной. – Но сказать честно, что плохого в том, чтобы мечтать под вечернее небо с чашечкой горячего кофе?       – Мечтать с чашкой, в которой две ложки сахара? – он хмыкает, когда игривый блеск появляется в его уставших глазах. Ему нравилось подмечать её привычки, как она любила разглядывать звезды, создавая себе атмосферу с подранной ветровкой. – Ты никак не выкинешь её? – такой глупый и невинный вопрос, на который уже имеется ответ. Нет... Конечно нет.       Эшли облокотилась об перила, раздумывая над вопросом, будто впервые на него отвечала.       – Ты знаешь ответ, Леон. – она выдохнула, переводя все свое внимание к нему, а не к звездам или же к уже остывшему кофе от холодного ветра. – В чем плохого хранить вещи, которые так сильно ценишь? – она не договаривает правды. И её нельзя в этом судить. Сам Кеннеди знает, что если бы он записал свой номер на листочке, Эшли явно хранила бы его в своем белоснежном бумажнике, ночами, вдыхая последние нотки запаха от оставшегося дешевого парфюма.       Вечера в Массачусетсе были прохладные, из-за чего Эшли пришлось натянуть ветровку больше положенного.       – Эшли... – он произнес это тихо, будто боясь спугнуть столь правильную девочку, которая находилась слишком близко. Опасно. Кеннеди обещает себе, что в следующий раз обязательно продержится дольше.       Леон обнимает её слишком крепко, будто клетка, которая заковывает птицу своими железными прутьями. От него пахло легким запахом алкоголя, который перемешивался с чем-то больно родным и знакомым, от чего Эшли расслабленно таяла в его руках, хихикая ему в плечо.       Давно позабытая чашка кофе теперь покоилась на непрочных перилах, которые могли разбить кружку за лишний вздох. Но Леон мягко придерживает её. Помнит же, что она любимая у Эшли. Может расстроиться.       – Красный, а может и оранжевый... Но предпочтениям отдам увидеть тебя в розовом, – она смеется, утыкаясь в его плечо и счастливо размышляя о чем-то обычном. Как всегда. Эшли была светом в туннеле, который умел ждать Леона с миссий, который подносил ему воду после неплохой пьянки в очередном баре, который умел ценить и любить, отдавая столько, сколько ему нужно. И Леону это чертовски нравилось.       И это не означало, что он грубо пользовался дочкой бывшего президента. Кеннеди каждый раз пытался вернуться с миссий как можно быстрее, иногда присылая всякие побрякушки, если задерживается. Эшли это нравится, он помнит. Кеннеди перестал считать дешевый бар домом, все реже и реже туда заходя. Если только по праздникам или после громких ссор с маленькой мисс Грэм. Мужчине нравилось утопать в её теплой улыбке, но мысли о том, что пока Эшли с ним, она, скорее всего, в опасности, неприятно били в самое сердце.       Его свободная рука сильнее сжалась на талии Грэм, а голова тихо уткнулась в её шею, горячо дыша.       – Леон, хватит думать о том, что с тобой я в опасности. – Она правда научилась читать его полностью, выучив жесты, которые были характерны только Кеннеди. – Мы можем обсудить это снова, – Грэм выдохнула, будто расстроенная чем-то, пока ветровка с тихим звуком падает на плитку. Потом поднимут. Сейчас это совершенно неважно. – или просто наслаждаться этим вечером, пока ты не отправишься на очередную миссию.       У них не было постоянного дома, но Эшли привыкла. Она умела создавать домашнюю атмосферу. Либо же это свойство было внесено в неё с рождения, никто не знал. Кеннеди пообещал, что скоро найдет другую работу, а может, просто примет предложение стать её личным охранником. И он его сдержит. Эшли подождет. Она все понимает, как бы не было тоскливо.       – Я люблю тебя, – он перемещает руку с талии в её волосы, зарываясь в них, будто изучая. Кеннеди редко говорил, любил показывать действиями, которые понимала только дочка бывшего президента. Ей было достаточно. Она знала, что Леон старается, и с непривычки, либо же с грустного опыта постепенно становится сложнее не бояться, не с опаской смотреть на такое сладкое чувство "Любовь" которое легко могло подло поставить подножку.       Ему нравилось подмечать детали, а ей - изучать его. Кеннеди с ухмылкой вспоминал её пожелания к чаю и кофе каждый раз, когда принимался ставить чайник или включать кофеварку. В первое одна ложка сахара, во второе - две, и никак иначе. Грэм любила замечать легкий румянец на его щеках, который был вовсе не от алкоголя, а от слов, каковы он никак не умел говорить без стеснения.       Кеннеди осторожно её целует, так невинно, боясь спугнуть. Она более решительная, совсем чуть-чуть, сразу же отвечает, от чего он тает и набирается смелости, в конце слегка прикусив губу, а потом хрипло засмеявшись от румянца девушки.       – Я тоже люблю тебя. – Грэм повторяет это сто раз за день, и Леону не надоедает. Наоборот, он готов был вести дневник и считать, сколько раз за день она назовет Кеннеди милым прозвищем. Или, наоборот, специально добавит в его кофе две ложки сахара, дразня. – Нам стоит зайти внутрь. Не хочу тебя потом лечить. – она лукавит. Холодно же ей, а не ему. Иммунитет у Кеннеди намного сильнее. Нечему боятся. Он с ухмылкой подмечает это в мыслях, наконец протянув второй рукой ей кружку с остывшим кофе, которую держал весь их разговор. У Грэм светятся глаза таким ярким и нежным блеском, и Кеннеди бы отдал все, чтобы видеть каждый раз её восхищение от его подобных жестов.