(Не)сломанный

Первым, что он увидел во второе свое пробуждение, был букет цветов - который выглядел скорее как издёвка, чем реальное проявление сочувствия. Спустя минуту он понял, почему эти цветы (лилии, кажется) вызвали у него такое ощущение. —Как вы себя чувствуете, доктор Чилтон? Голос Аланы Блум звучит вроде бы сострадательно, но Чилтон прекрасно чувствует за ним фальшь. Не особо скрываемую, впрочем - по общему признанию, Фредерик был не слишком компетентным психиатром, но эту фальшь мог распознать даже он. Алана участливо смотрит на него, приближаясь ближе - слишком близко, по мнению Фредерика. —Нам очень жаль за... То, что с вами произошло. Мне и представить сложно, как вам было тяжело. Когда Фрэнсис Доллархайд вас... Поджег, мы поспешили оказать вам помощь как можно скорее. Только поэтому вы до сих пор живы. Ложь. Он жив только потому, что гребаная жертва инцеста не захотела его убивать. Дыхание перехватывает, когда перед мысленным взором вновь возникает уродливо разрезанная губа Дракона, его безумный взгляд, клейкое ощущение на коже, и огонь, везде огонь, он, чёрт возьми, повсюду... Он заикается, едва шевеля распухшим языком: —В-вы... Знали, что т-так будет. Вы же знали и... И... И все равно подставили меня, — боже, только не перед ней, он не хочет терять самообладание перед этим человеком, не хочет, не хочет... Горячие слезы непроизвольно катятся по щекам, и Фредерик всхлипывает, внутренне ненавидя себя за это. Но поделать ничего не может - ужас от пережитого застилает все вокруг. Он снова видит свои откушенные губы и огонь, много огня... Он беспомощно плачет, не в силах даже пошевелиться, пока доктор Блум смотрит на него сверху вниз. Чилтон даже не сразу обращает внимание на новый голос в палате, резко приказывающий: —Алана. Уходи. —Уилл... Вошедший перебивает, даже не дослушав: —Уходи. Сейчас же! Ты его пугаешь... Впервые за все время, что Чилтон его знает, в голосе Грэма звучит настоящий гнев. Едва шаги доктора Блум стихают за дверью, он приближается к нему. Шепчет как можно уверенней, обнимая его увечное тело: —Ты в безопасности, все в порядке... Все хорошо. Давай, вдох-выдох... Тебе ничего больше не угрожает. Спустя несколько минут рыдания чуть стихают, и, к большому облегчению Уилла, Чилтону удается восстановить контроль над дыханием. Ему очень не хотелось бы звать врачей. Уилл неловко потирает его спину, неуверенный, что ему вообще позволена подобная фамильярность. —Мне жаль, Фредерик. Не услышав ответа, продолжает негромко: —Ганнибал мертв. Я здесь уже неделю. Подумал, что тебе не помешает компания. Компания? Ну разумеется, было бы наивно предполагать, что Грэм упустит такую возможность поиздеваться. Фредерик рвано всхлипывает. Уилл все еще неуклюже прижимает его к себе. Найдя в себе силы отстраниться от чужого прикосновения, Чилтон резко выплевывает: —Мне не интересно, что с тобой произошло. Убирайся. Твоему питомцу нужно отдохнуть, — он ненавидит то, с какой дрожащей горечью звучит его голос. —Послушай... —Ты не слышал? Проваливай! Закрыв глаза, он крепко сжимает веки, не давая пролиться новым слезам. А после слышит тихий звук закрывающейся двери. Фредерик не жалел о внезапной вспышке и не собирался за это извиняться. Тем не менее, он снова увидел Уилла в своей палате на следующий день. И на другой тоже. Грэм регулярно наведывался в его скромную обитель жалости с упорством Хатико, так, словно тот умрет без присутствия "лучшего специального агента ФБР". Каждый раз, заслышав мягкие шаги у двери, Фредерик закрывает глаза, чтобы не видеть лица Уилла. —Я знаю, что вы не спите, доктор Чилтон. Он молчит, надеясь, что если будет тихонько валяться выброшенной на берег рыбкой, его оставят в покое. Отчасти это срабатывает - профайлер больше не пытается вывести его на диалог. Но и не уходит. Чилтон слышит сквозь неприятный звон в ушах (последствия травмы головы), как отодвигается стул рядом с его кроватью, и как на тумбочку с глухим стуком ставится сначала что-то наполненное жидкостью - очевидно, термос с чаем - а потом рядом кладется книга. Он засыпает каждый день под тихий шелест страниц.

***

—Зачем вы это делаете? Фредерик интересуется - нет, даже не интересуется, а равнодушно вопрошает, глядя с койки на больничный потолок. Он не особо заинтересован в ответе: всё-таки интерес предполагает хоть какие-то эмоции, к Уиллу Грэму же он перестал что-либо испытывать уже давно. С того момента, как очнулся под кучей пищащих приборов в чужом, уродливом теле, которое уже никогда не будет его собственным. Уилл молчит так долго со своей чертовой книгой на коленях, что Фредерику кажется, что его пассивное любопытство так и останется неудовлетворенным. Наконец он все же слышит тихий голос: —Пытаюсь искупить вину. Чилтон зло морщится - пытается, по крайней мере, насколько позволяет практически полностью отсутствующая мимика на сожженном лице: —Не стоит тратить на меня свою драгоценную эмпатию, мистер Грэм. Хотите искупить вину? У вас ее больше нет, поздравляю. Я вам ее отпускаю - прошу прощения, что я не в католической рясе, иначе бы образ был куда завершеннее. Внезапно голос обрывается на полуслове, и на Фредерика наваливается жуткая усталость. Усталость, а еще - такая же жуткая апатия и безразличие. Он продолжает еле слышно, вдруг разом растеряв всю язвительность, пока Уилл сторожевым псом замер у окна: —Я серьезно, Уилл. Если вас это так беспокоит, я не держу на вас зла и держать не собираюсь, — это правда: даже на ненависть нужны силы, а у Фредерика их попросту уже не было, — так что вашей вины передо мной больше нет. Глубокий вдох. —Уходите. С каждым словом веки тяжелеют, а расслышать ответ Грэма становится все труднее. —Я приду завтра. Чилтон хочет сказать: не приходи. Не надо. Он хочет сказать: я вызову охрану, если ты еще раз сюда придешь. Но язык еле ворочается во рту, не давая сложить осмысленные предложения, поэтому он молчит. Потому что не может сказать "нет". И вовсе не потому, что не хочет этого говорить.

***

—Если хочешь помочь - лучше убей. Уилл моргает. Голос Чилтона звучит совершенно спокойно, безэмоционально даже - не похоже на язвительную иронию. Он переставляет с места на место свой термос и замечает отстранено: —Никогда раньше не замечал в вас суицидальных наклонностей, доктор. —Угадайте с трех раз, что изменилось, — невнятное бормотание приглушается еще из-за одеяла, которое Чилтон натянул до самого подбородка. После очень долгого молчания, прерываемого лишь писком кардиомонитора, Грэм оборачивается к нему: —Знаешь, что именно всегда заставляло меня чувствовать к тебе уважение? Чилтон влажно хрипит - только спустя несколько секунд до Уилла доходит, что это должно быть смехом. При обычных обстоятельствах, а не в условиях стертого пламенем лица. —Ты испытывал ко мне уважение, Уилл? Правда? Потому что я в этом сильно сомневаюсь. —Нет, — Грэму кажется, что это довольно честный ответ. Возможно, именно честность сейчас так необходима Фредерику, — не испытывал. Скорее, мне приходилось его испытывать вопреки желанию. Тишину нарушал только электронный писк приборов, поддерживающих жизнь в индифферентно лежащем Чилтоне. Так и не дождавшись какого-то отклика, Грэм говорит (уже не уверенный, что его слышат, впрочем): —Просто со временем мне пришлось увидеть, кто ты такой, Фредерик. Я имею в виду, за всей этой нелепой безвкусицей и бахвальством, — тут Уилл коротко усмехается, но его тон вскоре приобретает прежнюю серьезность, — Видишь ли... На моей памяти ты единственный человек, который сумел сохранить самого себя после встречи с убийцами. То, что ты выжил - не так важно... Как то, что за всем этим ты смог остаться собой. Уилл бессознательно опускает ладонь на его плечо в безмолвном жесте - каком, правда, Фредерик так и не понял. —Иногда умение сохранить собственную личность не менее важно, чем способность измениться. Пускай даже и в лучшую сторону. Фредерик поднимает взгляд как раз в тот момент, когда на него смотрят пара синих глаз Уилла Грэма. —Во всех этих покушениях ты вышел победителем - и не потому, что выжил. Ты выжил просто потому, что они так захотели. Твоя настоящая победа в том, что никто из них - ни Ганнибал, ни Абель Гидеон... Ни Доллархайд, — при упоминании этого имени Фредерик чуть вздрагивает, — ни один из них не смог тебя изменить. Я этим похвастаться не могу... Да и вообще мало кто может. Ох. Чилтон медленно моргает, пытаясь переварить услышанное. Уилл Грэм только что сказал ему, что ему, Фредерику, удалось то, чего не вышло у него? Он не должен испытывать такое волнение при мысли о том, что Уилл испытывает к нему уважение. Даже гордится им, может быть. Не должен, но испытывает. Его голос слегка подрагивает, когда он отвечает, еще более невнятно от полученных травм и горечи: —Моя, как ты выразился, победа ничего не стоит по сравнению с твоей. Уилл Грэм, герой, спасший мир от серийных убийц... — Чилтон выдавливает смешок, — пусть даже и сидевший в психбольнице по обвинению в убийстве. Профайлер меряет шагами комнату, передвигает с места на место цветы, переключает каналы на больничном телевизоре. Наконец тихо говорит: —Людям вовсе не нужен герой, который спас бы их от зла, — пальцы ритмично постукивают по столу, — все, что им нужно на самом деле - это зло, которое спасет их от самих себя. Не отрывая взгляда от снимка Ганнибала, новости о кончине которого крутили все новостные каналы по телевизору, он продолжает: —Когда мы клеймим кого-то чудовищем, это подсознательно равняется прощению. Нашему прощению себя. Мы думаем... Ногти слишком глубоко вонзаются в кожу ладоней, и Уилл прерывается на секунду, чтобы невидящими глазами осмотреть кровоточащие ранки. Фредерик слушает. Ненавидит себя за это, но не может не слушать, ловя каждое слово из уст профайлера. Отвратительно. Как будто собака, которая в рот хозяину заглядывает. Чилтон слегка шевелится, чтобы снизить нагрузку на особо болезненные участки тела. И слушает. —Мы думаем: "я никогда не поступил бы так, как этот монстр". "Я лучше него". "Все, что я делаю, меркнет по сравнению с его преступлениями". И в конечном счёте мы сами становимся чудовищами... Уверенные, что тот, кого мы выбрали в качестве злодея, всегда будет чудовищнее нас. —Дайте угадаю, вы в качестве своего личного монстра выбрали доктора Лектера? Чтобы свалить на его злодейскую душу все, что причинили людям именно вы? Фредерик даже не пытается скрыть в голосе яд. Уилл уже давно заприметил, что Фредерик иногда срывался на это чопорное "вы" в моменты, когда ему хотелось подчеркнуть свою обособленность. Показать этой холодной вежливостью, что он имеет с ним как можно меньше общего. Уилл не мог его за это винить. И ему не нужно отвечать на этот, бесспорно, риторический вопрос. Фредерик и не ждет ответа: способность плеваться ядовитыми замечаниями была сродни застаревшей привычки, которую он - даже если бы захотел - не смог бы контролировать. Да, Фредерик совсем не ждет ответа, снова начиная погружаться в вязкий сон, а потому сильно удивляется, когда ответ все-таки приходит: —Ганнибал был моим другом. Но лишь в том узком понимании, в котором обычно представляют объект... Болезненной... Одержимости. —Странных друзей ты себе находишь, — бормочет Чилтон, не открывая глаз, — не удивляйся, когда однажды из-за этой одержимости обнаружишь свое тело выпотрошенным, как у морского окуня. —При всем моем уважении, Фредерик, выпотрошили здесь вовсе не меня, — Уилл не удерживается от невеселого смешка, когда Чилтон в ярости распахивает глаза и сверлит его испепеляющим взглядом. После этого наступает довольно уютная (насколько это возможно в данной ситуации) тишина, прерываемая изредко хриплым кашлем Чилтона. До тех пор, пока доктор не поворачивает голову и не интересуется: —Что ты читаешь? Уилл переводит взгляд на книгу в своей руке. Откашливается, отчего-то смущённо: —Брэдбери. "Над пропастью во ржи". Я не особенно люблю художественную литературу, но это... Расслабляет. —Хм. Если ты так напряжен, что тебе требуется расслабление, может, и мне почитаешь? Вообще-то, Фредерик иронизировал. Пытался, во всяком случае, и уж вовсе не ожидал, что Уилл раскроет книгу с самого начала и примется читать вслух. В следующее свое посещение Грэм принес "Вино из одуванчиков". Монотонно зачитывая строчку за строчкой, он слышит небрежный упрек: —Иисус, ты постоянно проглатываешь окончания, Уилл. У вас в школе не было техники чтения? Грэм закрывает глаза и молча считает до пяти. Иногда он раздумывает над тем, чтобы что есть мочи рявкнуть на этого самоуверенного идиота и навсегда ппокинуть больничную палату. Только когда он слышит дыхание Фредерика - сбившееся, испуганное от того, что он сию минуту захлопнет книгу и уйдет - он велит себе успокоиться. ("Не останавливайся. Меня успокаивает твой голос") Поэтому он не уходит. Вместо этого он слышит свой насмешливый голос: —На твоем месте я бы воздержался от комментариев. Ты звучишь так, будто тебе делали местную анестезию для удаления всех зубов. Ему нисколько не стыдно наблюдать кислое (ну, он так предполагает) выражение лица Чилтона при этих словах. Однако дальше читает чуть медленнее, тщательно проговаривает каждое слово, чтобы въедливый доктор не утруждал себя саркастичными насмешками. Мстительное поначалу удовлетворение, которое он испытывает каждый раз, когда Чилтон закатывает глаза от его слишком уж разжёвывающего произношения, постепенно сменяется умиротворенностью. Ему даже начинает нравится этот импровизированный читальный зал из двух человек. Даже когда Фредерик засыпает, он закрывает книгу и продолжает что-то вполголоса рассказывать - про собак, моторные лодки, рыбалку... ("Меня успокаивает твой голос.") ("Я знаю.")

***

Когда Уилла выписывают из больницы, Фредерик изо всех сил старается убедить себя в том, что ему не грустно. Его не волнует очередной этап одиночества (длиной в остаток жизни). Ему не обидно, что его снова бросят, как бездомную псину - хотя как раз с собакой Грэм бы так никогда не поступил. Очевидно, для него Чилтон все-таки стоит ниже по иерархической лестнице, где-то между одноклеточными и паразитами. Фредерик борется с тошнотой и стискивает забинтованными пальцами подлокотник кресла. Он вовсе не в отчаянии. И он вовсе не удивлен, когда видит Грэма на пороге своей палаты спустя пару дней после выписки последнего. —Я подумал, что тебе сложно будет приспособиться к жизни в одиночку. Ну там, знаешь, э-э-э... — Уилл неопределенно взмахивает кистью, избегая упоминания приспособлений для инвалидов - которым Чилтон теперь, безусловно, мог называться. Фредерик как можно более небрежно пожимает плечами. —И? Переживу как-нибудь. Выстрел в лицо же пережил, — он гордится тем, как сдерживает дрожь при воспоминании об этом. Уилл хмурится: —Это... Другое. Потом, на выдохе, выпаливает: —У меня есть несколько свободных комнат. Одна как раз внизу чтобы, кхм, тебе было удобнее. —Ты предлагаешь мне жить с тобой? — Фредерик видит, как смущен Грэм этим простым предложением, и с удовольствием давит до последнего. В ответ он слышит неохотный вздох: —Получается, так. Фредерик отворачивает голову, успев только согласно кивнуть - и вовсе не затем, чтобы профайлер не увидел стоящих в глазах слез.

***

Чилтон недовольно заворчал, когда Грэм аккуратно обхватил его за пояс и усадил в инвалидное кресло, прежде чем застегнуть на нем куртку и плотно замотать шарф. —Я не гребаный ребенок, Уилл, если ты до сих пор не заметил, так что будь добр, убери свои руки. Голос звучал раздраженно, но когда Уилл поднял голову, на него смотрели два ярко-зелёных глаза. Открыто. Доверчиво. ("Нет, не убирай. Пожалуйста") —Твое поведение говорит об обратном. Не мои проблемы, что ты не можешь хоть на пять минут перестать быть самодовольным болваном и дать мне помочь. Несмотря на тон, профайлер не убирает рук с плеч другого мужчины. Напротив, чуть сжимает даже, не слабо, но и не настолько сильно, чтобы причинить боль. ("Я рядом. Просто дай мне о тебе позаботиться.") —Как угодно, мистер Грэм, — Фредерик фыркает, чуть откинувшись на спинку кресла. Тут же испуганно дергается, когда на краткий миг теряет Уилла из поля зрения. —Уилл?.. — нотки паники просачиваются сквозь самодовольный тон. —Я тут. Прости. Брал ключи от машины. Перед глазами снова маячит лицо Грэма, и бывший психиатр медленно восстанавливает контроль над дыханием. Он определенно не должен так реагировать. Губы (их подобие) кривит усмешка (больше похожая на последствия инсульта), когда Чилтон бросает: —Да, я понял, спасибо. Просто хотел поинтересоваться, как долго нам ехать до твоей фермы в глуши. Твое лицо мне осточертело еще в палате, и мне крайне не хотелось бы видеть его на протяжении всей дороги. Уилл с точностью копирует его ухмылку (что получается у него гораздо лучше, с завистью отмечает Фредерик. Наверное, за счет собственной здоровой кожи...). —Не беспокойся, за полтора часа мое лицо не успеет тебе так надоесть, как за все время в Вулф Трап. —Тогда на месте попрошу уйти куда-нибудь в свою комнату и оставить меня в покое, —Фредерик высокомерно щурится, — я хочу вздремнуть. Обожженные пальцы все еще крепко держат ладонь Уилла. ("Останься. Не уходи, прошу.") —С удовольствием, доктор Чилтон, — Уилл с напором на последнее обращение захлопывает дверь автомобиля, не выпуская руки Фредерика. Жутко неудобно, но он как-то исхитряется. Мягко, будто машинально, поглаживает большим пальцем забинтованную костяшку. ("Не уйду. Обещаю.") Внутри автомобиля Чилтон наконец отцепляется от его руки, и вместо этого громко жалуется на старье, которое слушает по радио Уилл. Тот вздыхает, мысленно борясь с желанием вышвырнуть музыкального эстета на обочину. А, подняв глаза, натыкается на тот же доверчивый взгляд. Уилл молча переключает радио на канал с хитами нулевых и едет дальше. Им двоим будет крайне тяжело наладить отношения, учитывая, что и в лучшие времена он не мог похвастаться особой симпатией к доктору Чилтону... Но жизнь Уилла Грэма никогда не была лёгкой.