То, что мы отказываемся излить

      Усталость для Кавеха — всё равно что вторая кожа и невольный спутник, конечно. Кавех не помнил, когда всё это началось и когда его жизнь стала рутиной. Возможно, после смерти отца или, вероятнее всего, после того, как надел маску, чтобы не дать матери утонуть в горе, как отец утонул в зыбучих песках. Жизнь Кавеха настолько переплелась с неудачами, что самый первый узел найти было слишком сложно. Турнир даршанов и связанная с ним трагедия не помогли унять накативший за несколько дней до фестиваля страх. На самом деле, турнир сделал только хуже. Кавех пытался отвлечься на чертежи, на долг, да даже на готовку утреннего кофе для дурацкого аль-Хайтама — он думал обо всём, но не о себе и своих проблемах. Сачин вырвал его из зоны комфорта, за которой скрывалось пренебрежение к себе — по крайней мере, сегодня. У Кавеха раскалывалась голова, по ней как будто стучали вырвавшиеся из диадемы идеалы и мысли Сачина, пытаясь проникнуть в его разум. О, как же Кавех хотел ни о чём не думать, но сейчас он только и делал, что думал. Отец, мать, скатывающаяся жизнь, милые пустынные лисы — у всех есть проблемы, любому смертному есть о чём горевать. Все сталкивались с несправедливостью в жизни. Сачин противился этой истине и ждал, что кто-то такой же дезориентированный, как Кавех, что-нибудь предпримет или вовсе останется в стороне.              — Архонты! — Кавех опустил голову на скрещённые руки. Он сидел, ссутулившись, за кухонным столом и ждал... Кого? Аль-Хайтама? Аль-Хайтам был любезен с ним сегодня и рассказал о связи отца с Сачином. Но это не значило, что аль-Хайтам мог его утешить. Нежность не входила в профиль аль-Хайтама. Аль-Хайтам задержался в Академии, чтобы собрать данные о трагичных событиях турнира даршанов, потом вернулся домой и сел ужинать тем, что Кавех заказал для него в таверне. Кавеху в это время следовало бы развлечься, или потеряться в фантазиях о невыполнимых проектах, или поиграть на инструменте, наполняя дом романтическими песнями. Кавеху стоило заняться чем угодно, но не накручивать себя негативными мыслями о прошедшем дне. А ведь за день произошло и много хорошего. С помощью средств Сачина Кавех мог сделать Сумеру лучше, проданная Сайно карточка позволила ему расплатиться с жадностью аль-Хайтама хотя бы на месяц. Все друзья счастливы. Кавех тоже был счастлив, но пока был рядом с ними, а сейчас он остался наедине с собой. Даже Путешественник и Лайла посчитали его, Кавеха, странным из-за его деструктивного отношения к собственному здоровью, но был ли кто-то из них не прав? У Кавеха под рукой были деньги, о которых мог мечтать каждый, и он отдал их все, не подумав о себе. Он мог бы съехать от аль-Хайтама и исполнить каждое своё желание, но он отдал деньги, чтобы сделать мир лучше. Что бы ни скручивало его живот, это было не сожаление. Кавех сделал бы так снова. Он спас людей — и только это имело значение. Скрипящий звук отвлёк Кавеха. Он очнулся от мыслей. Оказывается, аль-Хайтам был на кухне вместе с ним, стоял у стойки и накладывал рис в маленькую тарелку. Это была еда, которую Кавех принёс из таверны.              — Аль-Хайтам, — начал Кавех, — Когда ты вошёл? — Кавех не знал, почему стало так горестно. Встреча с аль-Хайтамом вывела его из себя. Возможно, из-за желания спрятаться от своих же бурных эмоций в объятиях массивных рук. Кавеху не нравилось пребывать в смятении и скорби, но ему было легче от того, что всё это происходило именно с ним, что он был тем, кто переживал трудности.              — Только что, — сказал аль-Хайтам. У Кавеха перехватило дыхание. Он ожидал сухого ответа. — Похоже, ты потерял связь с реальностью, — продолжил аль-Хайтам. — Уже не в первый раз, — ох! Так вот оно что. Кавех вспыхнул в гневе.              — Если бы я записывал все твои упрёки, я бы переплюнул по размеру любую твою книгу, — фыркнул Кавех. — Так что не смей критиковать меня.              — Твой чрезмерно чувствительный разум заставляет тебя слышать то, чего я никогда не говорил, — взяв тарелку, аль-Хайтам прошёл к обеденному столу и сел.              — Угх! — Кавех уткнулся лицом в стол и прикрыл голову руками, словно пытаясь спрятаться. — И как так вышло, что ты, учёный, совершенно не умеешь читать между строк и причём между своих же?! Если ты не говоришь прямо, что моя чувствительность — помеха, это не значит, что тебе можно на это намекать!              — Но это помеха, — сказал аль-Хайтам. — Я не критикую, я констатирую факт.              — Никакой это не факт! — вскрикнул Кавех. — Всё в мире субъективно. Нельзя подходить ко всему только с научной точки зрения. Если я слишком чувствителен, значит, у тебя не хватает эмпатии!              — Однако это не влияет на моё благополучие.              — Я забыл, что ты эгоист, — протянул Кавех со стоном. — Неважно! Я чувствительный! Это проблема! Конечно. Ты прав.              — Разве я сегодня не убедил тебя в том, что мы уже давно оставили в прошлом моральную сторону вопроса? — спросил аль-Хайтам.              — Сейчас это не работает.              Некоторое время аль-Хайтам молчал, постукивая пальцами по тарелке. Наконец, он сказал:              — Ты всё ещё переживаешь из-за сегодняшнего.              — Вау! Умён и наблюдателен. Ты воистину аномальный секретарь, аль-Хайтам, — проворчал Кавех, припоминая ему прошлые слова. Когда аль-Хайтам назвал его аномалией, в груди потеплело от комплимента. А теперь Кавех исказил это слово, превратив его в нечто противное.              — Ты один здесь аномален, — сказал аль-Хайтам, и от теплоты в его голосе у Кавеха мурашки пробежали по шее. Он выпрямился и посмотрел на аль-Хайтама. Этот зверь, аль-Хайтам, уже съел половину обеда. На нижней губе остался соус, а задумчивые глаза, сиявшие цветом драгоценных камней, столкнулись со взглядом Кавеха.              — Я думал, спор со мной позволит тебе расслабиться, — сказал аль-Хайтам. — Я не хотел задеть тебя.              — Я ценю это, — пробормотал Кавех. Он был таким слабым. Бесполезная попытка аль-Хайтама снизить его стресс уже проникала в самые кости, расслабляла мышцы в напряжённых руках и ногах. Хватило и одного беспокойства аль-Хайтама. Кавех начал разглаживать кисточки на одежде, чтобы перестать выдергивать волосы. Он слишком переживал. Непрошенные слёзы уже подступали к глазам, а сердце билось о рёбра. Было больно от всего и даже от своевольной привязанности аль-Хайтама.              Аль-Хайтам, похоже, заметил раздражение на лице Кавеха. Он откинулся на спинку и заговорил с тем непринуждённым видом, что приводил в бешенство:              — Только не срывайся за моим столом, — сказал аль-Хайтам, — я не собираюсь подметать осколки. Работа по дому — твоя обязанность.              — Ты хоть когда-нибудь заткнёшься? Ненавижу тебя! — всхлипнул Кавех, закрыв лицо руками. Он не хотел, чтобы кто-нибудь видел его слёзы, так что Кавех прятал их в ладонях. Он не имел в виду ничего из того, что сказал: Кавех уже не мог скрыть, насколько он был расстроен. У него никогда не получалось контролировать себя в присутствии аль-Хайтама. Как будто кто-то управлял его телом и превращал в ужасного человека, который повышал голос, изливал погрязшую в грубости боль, которую Кавех так старался подавить. Возможно, это было его истинное «я» — всегда громкое, противное и сломленное. Стул со скрежетом отодвинулся. Аль-Хайтам обошёл стол. Встал сзади Кавеха. Конечно, Кавех не видел его, но слышал шаги — слышал, пока аль-Хайтам позволял. Руки аль-Хайтама обхватили Кавеха за талию и потянули. Кавех вскрикнул и хлюпнул носом, когда его прямо со стула подняли на руки. Он уткнулся носом в плечо аль-Хайтама, пачкая ткань слезами и соплями. Щёки порозовели от стыда, в глазах защипало от слёз. Из хватки аль-Хайтама нельзя было вырваться. Кавех даже не думал, что окажется на весу. Возможно, не стоило этому удивляться, учитывая разницу в их комплекции, но Кавех оказался ошеломлен ещё и тем, насколько по-смешному тёплым был аль-Хайтам. Кавех расслабился и вдохнул головокружительный аромат одеколона. Его потряхивало от всхлипываний, от них уже болел живот. Несчастный, жалкий, он цеплялся за аль-Хайтама. Разум вернулся лишь тогда, когда аль-Хайтам прижал его к себе одной рукой, а второй потянулся зажечь фонарь. Кавех попытался сморгнуть туман в глазах. Они были в его комнате: везде были разбросаны груды бумаг, где-то лежали краски и деревянные балки, из ковра торчали потерянные шпильки для волос. Аль-Хайтам уложил его на кровать.              — Я и не знал, какой беспорядок у тебя здесь, — проворковал аль-Хайтам и улыбнулся с той же искренностью, что была и в его словах.              — Чёрт, ты во всём такой душный? — спросил Кавех, потирая глаза. В горле неприятно пересохло, как будто он часами полоскал его галькой. Кавех свесил ноги с постели и всмотрелся в лицо аль-Хайтама через прикрытые мокрые ресницы.              — Потому что иногда я думаю, что тебе нужно кого-нибудь ненавидеть, — сказал аль-Хайтам. — Ну знаешь, кого-нибудь, кроме себя.              — Я не ненавижу себя, — прохрипел Кавех.              — Считать, что ты заслуживаешь всю боль, которая выпадает на твою долю, — не лучше чем винить себя за то, что не можешь изменить.              Кавех попытался возразить, но смог выдавить из себя только сердитое и бессвязное сопение. Он закашлялся в костяшки пальцев, прерывисто дыша. Кавех ненавидел тот факт, что аль-Хайтам знал его настолько хорошо. Утешение тут примерно такое же, как у пациента во время медицинского осмотра у ворчливого врача.              — Заварить тебе чай? — спросил аль-Хайтам.              — А ты умеешь? — выплюнул Кавех. — Наверняка за тебя всё делали с рождения. Сомневаюсь, что тебе хоть когда-то приходилось прикасаться к кухонным приборам, — это было не так. Кавех не раз видел, как аль-Хайтам чинил кофеварку в столовой Академии. Архонты, аль-Хайтам был абсолютно другим человеком во времена их студенчества.              — Вот он, тот самый Кавех, — наклонив голову, сказал аль-Хайтам — так, будто имя Кавеха было для него молитвой. Его глаза мило блестели и смотрели с таким сочувствием, что от этого было больно. Непослушные серые пряди так подпрыгивали на макушке, как будто у них тоже был собственный разум, будто они разделяли восторг аль-Хайтама.              — Ты в порядке? — аль-Хайтам встал между коленями Кавеха. — Только честно.              — Нет, — всхлипнул Кавех. — Меня придавило чувствами, что в общем-то не в первой для моей жалкой натуры, но сегодня совсем плохо, — Кавех смотрел на сверкающий зелёный камень в изгибе ключиц аль-Хайтама. Чёрт возьми, что это вообще такое? Кавех вздохнул. Он снова начинал думать о том, что не касалось его нескончаемой семейной трагедии. Аль-Хайтам и правда знал его слишком хорошо. Но не в этом он искал утешения.              — Логично. Учитывая, что только что произошло, — Аль-Хайтам протянул руку к плечу Кавеха. — Можно?              — Пожалуйста, — у Кавеха перехватило дыхание. Аль-Хайтам был так близко. Кавех вновь мог чувствовать его жар.              — Я говорил честно, — аль-Хайтам зарылся пальцами в волосы Кавеха и начал вытаскивать украшения и заколки, затерянные в летних и золотых локонах. — Ты невероятен. Я не могу согласиться с твоей философией, но и не считаю, что ты не прав. Я просто хочу, чтобы ты был осторожен и относился к себе так же серьёзно, как и к другим людям.              — Этого никогда не будет, — фыркнул Кавех и тут же понял, что в этом и была проблема. Ну, одна из многих проблем. Теперь его волосы были распущены — они легли на шею и плечи мягкой волной. Украшения звякнули, когда аль-Хайтам бросил их на прикроватный столик.              — Ты страдаешь именно из-за того, что эмпатичен, — сказал аль-Хайтам, подцепив Кавеха за подбородок указательным и большим пальцами, и приподнял его голову.              — А ты один, потому что эгоист, — ответил Кавех.              — Мне достаточно и одного человека рядом, — сказал аль-Хайтам, и прежде чем Кавех успел съязвить, аль-Хайтам наклонился и поцеловал его. Душа Кавеха успокоилась, хоть тело и тряслось, разум утихомирился, хоть Кавех и застонал в чужие губы. Несмотря на то, что они целовались не в первый раз, этот поцелуй казался Кавеху таким настоящим, нерушимым и неподвластным времени, что это мгновение могло бы стать одним из самых значимых и памятных во всём Тейвате.              Кавех обнял аль-Хайтама, оглаживая ногтями его большую спину. Он не отстранялся, целовал мягкие губы, позволяя аль-Хайтаму пробовать и его самого пьянящими движениями языка. Прижимаясь к нему, Кавех подумал, что одежда может расплавиться от их общего тепла. Аль-Хайтам отстранился первым — он сглотнул, выравнивая сбившееся дыхание. Сердце Кавеха бешено колотилось. Тело горело, подрагивая от желания, но мысли остались спокойными. Хайтам, Хайтам, этот суровый и непоколебимый Хайтам. Его ужасный Хайтам — один из немногих, кто заботился о Кавехе так долго, и единственный, кто понимал его.              — Если хочешь, мы можем поговорить об этом, — проворковал аль-Хайтам. Он не убирал руку — пальцы огладили линию подбородка, а затем и губу.              — Нет, я... Не нужно, — ответил Кавех. — Я достаточно перемалываю себя, чтобы знать, что у меня внутри. Мне не нужны разговоры об этом. Я осознаю свои недостатки и не собираюсь ничего менять. Если мне нужно страдать, чтобы сделать мир лучше и поделиться с ним моим искусством, то я буду страдать.              — И ты согласен с таким выводом, — пробормотал аль-Хайтам и замолчал. Было в его лице что-то, что Кавех не мог понять.              — Иди сюда, — Кавех постучал по кровати. Аль-Хайтам подчинился и плюхнулся рядом. Кавех придвинулся ближе и положил голову на его плечо, а руку — на грудь. Он сжал её на пробу.              — Эй, — аль-Хайтам ответил ему тычком в бедро. Прекрасное возмездие — Кавех жутко боялся щекотки. Он вздрогнул и взвизгнул. Аль-Хайтам хихикнул. Они тыкали друг в друга, пока не начали толкаться на кровати, перекатываясь через друг друга, как нетерпеливые котята, которые пытаются выползти из миски. Аль-Хайтам прижал Кавеха к подушкам и навис над ним. Выравнивая дыхание, они смотрели друг другу в глаза. Сделали глубокий вдох, и адреналин схлынул.              — Ты правда собираешься переезжать? — спросил аль-Хайтам.              Кавеха укололо виной и он отвёл взгляд.              — Думаю, я не хотел больше тебе мешать. И, может, если я буду один, то смогу взять себя в руки и достичь поставленных целей, — он мало верил во второе. Время, проведенное в одиночестве, до того, как он переехал к аль-Хайтаму, породило много прекрасного — например, дворец Алькасар-сарай, — но и много несчастий и, возможно, их число даже преобладало. Лицо аль-Хайтама исказилось... болью? Кавех удивился настолько же сильно, насколько и тут же раскаялся.              — Ты не считаешь меня обузой? — спросил он.              — Будь ты для меня обузой, тебя бы здесь не было, — пробормотал аль-Хайтам.              Он облокотился на Кавеха, как большая, ленивая кошка. Аль-Хайтам прижался к щеке Кавеха своей.              — Никогда не уходи, — прошептал он на ухо Кавеху. — Я не потерплю доказывать, что ты прав насчёт своего одиночества.              — Ох, Хайтам, — сказал Кавех, и голос его дрогнул в мягком смехе. Он положил руки на лопатки аль-Хайтама, удерживая его, а затем и прижимая к себе. Грудь аль-Хайтама вздымалась и опускалась рядом с грудью Кавеха. На этом было легко сосредоточиться — Кавех по-глупому старался подстроить своё дыхание под аль-Хайтама. Теперь было легко не думать ни о чём, прямо как Кавех и хотел.